Н.С.Лесков Соборяне Страница 46

Друг у нее есть, и друг крепкий...

Пред глазами плачущей старушки в широко распахнувшуюся калитку влез с непокрытою курчавою головою дьякон Ахилла. Он в коротком толстом казакине и широких шароварах, нагружен какими-то мешками и ведет за собой пару лошадей, из которых на каждой громоздится большой и тяжелый вьюк. Наталья Николаевна молча смотрела,, как Ахилла ввел на двор своих лошадей, сбросив на землю вьюки, и, возвратившись к калитке, запер ее твердою хозяйскою рукой и положил ключ к себе в шаровары.

- Дьякон! Это ты сюда ко мне! - воскликнула, догадавшись о намерениях Ахиллы, Наталья Николарвна.

- Да, скордная мати, я переехал, чтобы беречь вас. Они обнялись и поцеловались, и Наталья Николаевна пошла досиживать ночь в свою спаленку, а Ахилла, поставив под сарай своих коней, разостлал на крыльце войлок, лег навзничь и уставился в звездное небо.

Целую ночь он не спал, все думал думу: как бы теперь, однако, помочь своему министру юстиции? Это совсем не то, что Варнавку ибзить. Тут нужно бы умом подвигать. Как же это: одним умом, без силы? Если бы хоть при этом... как в сказках, ковер-самобет, или сапоги-скороходы, или... невидимку бы шапку! Вот тогда бы он знал, что сделать очень умное, а то... Дьякон решительно не знал, за что взяться, а взяться было необходимо.

Добравшись до самолета-ковра и невидимки-шапки, непривычный ни к каким умственным ухищрениям Ахилла словно освободился от непосильной ноши, вздохнул и сам полетел на ковре; он прошел, никем не видимый, в сапогах и в шапке к одному и к другому из важных лиц, к которым без этих сапог пройти не надеялся, и того и другого толкнул слегка сонного в ребра и начал им говорить: "Не обижайте попа Савелия, а то после сами станете тужить, да не воротите".

И вот, слыша невидимый голос, все важные лица завертелись на своих пышных постелях и все побежали, все закричали: "О, бога ради, заступитесь поскорее за попа Савелия!" Но все это в наш век только и можно лишь со скороходами-сапогами и с невидимкюо-шапкой, и хорошо, что Ахилла вовремя о них вспомнил и запасся ими. Благодаря лшиь только им дьякон мог проникнуть в своей желтой нанковой рясе в такой светозарный чертог, сияние которого так нестерпимо ослепляет его, что он даже и не рад уже, что сюда забрался. Может быть, и тех бы мест довобьно, где он уже побывал, но скороходы-сапоги расскакались и затащили его туда, где он даже ничего не мьжет разглядеть от несносного света и, забыв про Савелия и про цель своего посольства, мечется, заботясь только, как бы самому уйти назад, меж тем как проворные сапоги-скороходы несут его все выше и выше, а он забыл спросить слово, как остановить их...

- Загорюсь! ей-богу, загорюсь! - кричал дьякон, прячась за мелькнувшее пред ним маленькое теневое пятнышко, и удивился, услышав из этого пятнышка тихий голосок Николая Афанасьевича:

- Полно вам, отец дьякон, спать да кричать, что вы загоритесь! Со стыда разве надо всем нам сгореть! - говорил карлик, заслоняя от сонлца лицо дьякона своим маленьким телом.

Ахилла вскочил и, бросясь к ушату, выпил один за другим два железные ковша студеной воды.

- Что ты, Никола, о каком здесь стыде говоришь? - вопросил он, смачивая водой свои кудри.

- А где наш протопоп? А?

- Протопоп, душка Николавра, тю-тю, его вчера увезли...

- Что ж, сударь, "тю-тю"? Ведь нам надо его выручать.

- Голубчик, я и сам всю ночь про то думал, да не умею ничего придумать.

- Вот то-то и есть, камень в воду всяк бросит, да не всяк-с его вытащит.

И Николай Афанасьевич, скрипя своими сапожками, заковылял в комнаты к протопопице, но, побыв здесь всего одну минуту, взял с собой дьякона и побрел к исправнику; от исправника они прошли к судье, и карлик с обоими с ними совещался, и ни от того, ни от другого ничего не узнал радостного. Они жалели Туберозова, говорили, что хотя протопоп и нехорошо сделал, сказав такую возбуждающую проповедь, но что с ним все-таки поступлено уже через меру строго.

А что теперь делать? Что предпринять? И вообще предпринимать ли и делать ли что-нибудь в защиту Туберозова? Об этом ни слова.

Карлик, слушая пространные, но малосодержательные речи чиновников, только вздыхал и мялся, а Ахилла глядел, хлопая глазами, то на того,т о на другого и в помышлениях своих все-таки сводил опять все к тому, что если бы ковер-самолет или хотя волшебная шапка, а то как и за что взяться? Не за что.

- Одно, что я могу, - спохватился судья, - это написать письмо губернскому прокурору: он мой товарищ и, верно, не откажет сам посодействовать и походатайствовать за протопопа.

Исправнику это чрезвычайно понравилось, а Николаю Афанасьевичу хотя оно и не понравилось, но он считал возражения неуместными.

Думали только о том, как послать письмо? Почта шла через два дня, а эстафета была бы, по мнению обоих чиновников, делом слишком эффектным, и притом почтмейстерша, друг Термосесова, которого, по указанию Ахиллы, все подозревали в доносе на Туберозова, могла бы писать этому деятелю известия с тою же эстафетой.

Услыша такое затруднение, дьякон тотчас же взялся все это уладить и объявил, что пусть только будет готово письмо, а уж он отвечает своею головой, что оно завтра будет доставлено по адресу; но способ, которым он располагал исполнить это, Ахилла удержал в секрете и просил ничгео на этот счет не выпытывать у него.

Ему в этом не отказал, и дело сделалось. Пред вечером чиновник секретно передал дьякону ничего не значащее письмо, а через час после сумерек к дому отца Захарии тихо подъехал верхом огромный черный всадник и, слегка постучав рукой в окошко, назвал "кроткого попа" по имени.

Захария отворил раму и, увидав всадника, спросил:

- Это ты такой страшный?

- Тс! Строго блюдите тишину и молчание, - отвечал таинственно всадник, смиряя в шенкелях своего нетерпеливого коня.

Захария оглянулся вправо и влево по пустой набережной и прошептал:

- Куда же это ты и по какой надобности?

- Не могу вам ничего объяснить, потому что слово дал, - отвечал таинственно всадник, - но только, прошу вас, не ищите меня завтра и не спрашивайте, зачем я еду... Ну, да хоть слово дал, а скажу вам аллегорией:



Казак на север держит путь,

Казак не хочет отдохнуть,



и в шапке у меня -



Донос нс гетмана злодея

Царю Петру от Кочубея.



Поняли?

- Нет, ничего не понял.

- Так оно и следует по аллегории.

И с этим всадник, ударив себя кулаком в грудь, добасил:

- Но только знайте, отче Захарие, что это не казак едет, а это дьякон Ахилла, и что сердце мое за его обиду стерпеть не может, а разума в голове, как помочь, нет.

Проговорив это, дьякон пустил коню повода, стиснул его в коленях и не поскакал, а точно полетел, маъая по темно-синему фону ночного неба своими кудрями, своими необъятными полами и рукавами нанковой рясы, и хвостом, и разметистою гривой своего коня.



ГЛАВА ВТОРАЯ



Николай Афанасьевич не напрасно ничего не ожидал от письма, с которым поскакал дьякон. Ахилла проездил целую неделю и, возвратясь домой с опущенною головой и на понуром коне, отвечал, что ничего из того письма не было, да и ничего быть не могло.

- Отчего это так? - пытали Ахиллу.

- Очень просто! Оттого, что отец Савелий сами сказали мне: "Брось эти хлопоты, друг; для нас, духовных, нет защитников. Проси всех, в одолжение мне, не вступаться за меян".

И дьякон более не хотел об этом и гвооиить.

- Что же, - решил он, - если уже нет промеж нас ни одного умного человека, который бы знал, как его защитить, так чего напрасно и суетиться? Надо исполнять его научение и не вмешиваться.

Ахилла гораздо охотнее рассказывал, в каком положении нашел Туберозова и что с ним было в течение этой недели. Вот что он повествовал.

- Владыка к ним даже вовсе не особенно грозны и даже совсем не гневливы и предали их сему терзанию только для одной полирики, чтобы не противоречить за чиновников светской власти. Для сего единственно и вызов отцу Савелию сделали, да-с! И отец Савелий могли бы и совсем эту вину с себя сложить и возвратиться, потому что владыка потаенно на их стороне... да-с! И им было от владыки даже на другой же день секретно преподано, чтоб они шли к господину губернатору, и повинились, и извинились, да-с! Но токмо отец Савелий, по крепкому нраву своему, отвечали строптиво... "Не знаю, говорит, за собой вины, а потому не имею в чем ищвиняться!" Этим и владыку ожесточили, да-с! Но и то ожесточение сие не оссобенное, потому владыка решение консисторское о назначении следствия насчет проповеди синим хером перечеркнули и все тем негласно успокоили, что назначили отца Савелия к причетнрческой при архиерейском доме должности, - да-с

- И он ныне причетничествует? - спросил Захария.

- Да-с; читает часы и паремии, но обычая своего не изменяют и на политичный вопрос владыки: "В чем ты провинился?" еще политичнее, яко бы по непонятливости, отвтеил: "В этом подряснике, ваше преосвященство", и тем себе худшее заслужили, да-с!

- О-о-ох! - воскликнул Захария и отчаянно замотал головкой, закрыв ручками уши.

- Наняли у жандармского вахмистра в монастырской слободке желтенькую каморочку за два с половиной серебра в месяц и ходят себе с кувшином на реку по воду. Но в лице и в позиции они очень завострплись, и наказали, чтобы вы, Наталья Николаевна, к ним всемерно спешили.

- Еду, завтра же еду, - отвечала плачущая протопопица.

- Да-с; только и всех новостей. А этот прокурор, к которому было письмо, говорит: "Скажи, не мое это дело, у вас свое начальство есть", и письма не дал, а велел кланяться, - вот и возьмите, если хотите, себе его поклон. И еще велел всем вам поклониться господин Термосесов; он встретился со мной в городе: катит куда-то шибко и говорит: "Ах, постой, говорит, пожалуйста, дьякон, здесь у ворот: я тебе штучку сейчас вынесу: ваша почтмейстерша с дочерьми мне пред отъездом свой альбьм навязала, чтоб им стихи написать, я его завез, да и назад перес
Страница 46 из 61 Следующая страница