Н.С.Лесков Соборяне Страница 47

лать нее с кем. Сделай милость, просит, отдай им, когда назад поедешь". Я думаю себе: враг тебя побери. "Давай", говорю, чтоб отвязаться, и взял.

Дьякон вынул из кармана подрясника тощий альбомчик из разноцветной бумаги и прочитал:



На последнем сем листочке

Пишем вам четыре строчки

В знак почтения от нас.

Ах, не вырвало бы вас?



- Вот его всем вам почтение, и примите оное, яко дань вам благопотребную.

И Ахилла швырнул на стол пред публикой альбом с почтением Термосесова, а сам отправился с дороги спать на конюшню.

Утром рано его разбудил карлик и, сев возле дьякона на вязанку сена, спросил:

- Ну-с, что же теперь, сударь, будем далее делать?

- Не знаю, Николавра, ей-право, не знаю!

- Или на этом будет и квита? - язвил Николай Афанасьич.

- Да ведь, голубчик Никола... куда же сунешься?

- Куда сунуться-с?

- Да; куда ты сунешься? ишь, всюду волки сидят.

- Ну, а я, сударь, старый заяц: что мне волков бояться? Пусть меня волки съедят.

Карлик встал и равнодушно протянул Ахилле на прощание руку, но когда тот хотел его удержать, он нетерпеливо вырвался и, покраснев, добавил:

- Да-с, сударь! Нехорошо! А еще великан!.. Оставьте меня; стаырй заяц волков не боится, пускай его съедят! - и с этим Николай Афанасьич, кряхтя, влез в свою большую крытую бричку и уехал.

Ахилла вышел вслед за ним за ворота, но уже брички и видно не было.

В этот же день дьякон выпроводил Наталью Николаевну к мужу и остался один в опальном доме.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Из умов городской интеллигенции Савелий самым успешным образом был вытеснен стихотворением Термосесова. Последний пассаж сего последнего и скандальное положение, в котором благодаря ему очутилась бойкая почтмейстерша и ее дочери, совсем убрали с местной сцены старого протопопа; все были довольны и все помирали со смеху. О Термосесрве говорили как "об острой бестии"; о протопопе изредка вспоминали как о "скучном маньяке".

Дни шли за днями; прошел месяц, и наступил другой. Город пробавлялся новостями, не идущими к нашему делу; то к исправнику поступала жалоба от некоей девицы на начальника инвалидной команды, капитана Повердовню, то Ахилла, сидя на крыльце у станции, узнавал от проезжающих, что чиновник князь Борноволоков будто бы умер "скорописною смертию", а Туберозов все пребывал в своей ссылке, и друзья его солидно остепенились на том, что тут "ничего не поделаешь". Враги протопопа оказались несколько лучше друзей; по крайней мере некоторые из них не забыли его. В его спасение вступилась, намример, тонкая почтмейстерша, которая не могла позабыть Термосесову нанесенной ей тяжкой обиды и еще более того не могла простить обществу его злорадства и вздумала показать этому обещству, что она одна всех их тоньше, всех их умнее и дальновиднее, даже чесстнее.

К этому ей ниспослан был случай, которым она и воспользовалась, опять не без тонкости и не без ядовитости. Она задумала ослепить общество нестерпимым блексом и поднять в его глазах авторитет свой на небывалую высоту.

Верстах в шести от города проводила лето в своей роскошной усадьбе петербургская дама, г-жа Мордоконаки. Старый муж этой молодой и весьма красивой особы в пору своего откупщичества был некогда восприемником одной из дочерей почтмейстерши. Это показалось последней достаточным повьдом пригласить молодую жену старого Мордоконаки на именины крестницы ее мужа и при всех неожиданно возвысить к ней, как к известной филантропке и покровительнице церквей, просьбу за угнетенного Туберозова.

Расчет почтмейстерши был не совсем плох: молодая и чудовищно богатая петербургская покровительница пользовалась влиянием в столице и большим почетом от губернских властей. Во всяком случае она, если бы только захотела, могла б ысделать в пользу наказанного протопопа более, чпм кто-либо другой. А захочет ли она? Но для того-то и будут ее просить всем обществом.

Дама эта скучала уединением и не отказала сделать честь балу почтмейстерши. Ехидная почтмейстерша торжествовала: она более не сомневалась, что поразит уездную знать своею неожиданною инициативой в пользу старика Туберозова - инициативой, к которой все другие, спохватясь, поневоле примкнут только в качестве хора, в роли людей значения второстепенного.

Почтмейстерша таила эту сладкую мысль, но, наконец, настал и день ее осуществления.



ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ



День именин в доме почтмейстерши начинвлся, по уездному обычаю, утреннею закуской. Встречая гостей, хозяйка ликовала, видя, что у них ни у одного нет на уме ничего серьезного, что все заботы об изгнанном старике испарились и позабыты.

-Гости нагрянули веселые и радостные; первый пришел "уездный комендант", инвалидный капитан Повердовня, глазастый рыжий офицер из провиантских писарей. Он принес имениннице стихи своего произведения; за ним жаловали дамы, мужчины и, наконец, Ахилла-дьякон.

Ахилла тоже был весел. Он подал имениннице из-под полы рясы вынутую просфору и произнес:

- Богородичная-с!

Зарем на пороге появился кроткиц отец Захария и, раскланиваясь, заговорил:

- Господи благослови! Со днем ангела-хранителя! - и тоже подал имениннмце в двух перстах точно такую же просфору, какую несколько минут назад принес Ахилла, проговорив: - Приимите бошородичную просфору!

Поклонившись всем, тихий священник широко распахнул полы своей рясы, сел, отдулся и произнес:

- А долгое-таки нынче служеньице было, и на дворе очень жарко.

- Очень долго.

- Да-с; помолились, слава создателю!

И Захария, загнув на локоть рукав новой рясы, принял чашку чаю.

В эту минуту пред ним, улыбаясь и потирая губы, появился лекарь и спросил, сколькг бывает богородичных просфор за обедней?

- Одна, сударь, одна, - отвечал Захария. - Одна была пресвятая наша владычица богородица, одна и просфора в честь ее вынимается; да-с, одна. А там другая в честь мучеников, в честь апостолов, пророков...

- Так богородичная одна?

- Одна; да-с, одна.

- А вот отец дьякон говорит, что две.

- Врет он-с; да-с, врет, - с ласковою улыбкой отвечал добродушный отец Захария.

Ахилла хотел отмолчаться, но видя, что лекарь схватил его за рукав, поспешил вырваться и пробасил:

- Никогда я этого не говорил.

- Не говорил? А какую же ты просфору принес?

- Петую просфору, - отвечал дьякон и, нагнувшись под стол, заговорил: - Что это мне показалось, будто я трубку здесь давеча видел.. .

- С ним это бывает, - проговорил, слабо вторя веселому смеху лекаря, отец Захария. - Он у нас, бывает, иногда нечто соплетет; но только он это все без всякой цели; да-с, он без цели.

Все утреннее угощение у именинницы на этот раз предположено было окончить одним чаем. Почтмейстерша с довольно изысканною простотой сказала, что у нее вся хлеб-соль готовится к вечеру, что она днем никого не просит, но зато постарается, чтобы вечером все были сыты и довольны и чтобы всем было весело.

И вот он и настал, этот достославный вечер.



ГЛАВА ПЯТАЯ



Семейство почтмейстерши встретило важную петербургскую гостью.

Большая, белая, вальяжная Мордоконаки осчастливила собрание, и при ней все как бы померкло и омизерилось. Сама Данка Бизюкина смялась в ее присутствии. Хозяйка не набирала льстивых слов и окружила гостью всеми интереснейшими лицами, наказав капитану Повердовне и Варнаве Препотенскому занимать гостью всемерно. Личности мало-мальски неудобные к беседованию были убраны. Эти личности были: голова, имевший привычку употреблять в разговоре поговорку: "в рот те наплевать"; старый кавказский майор, по поводу которого в городе ходила пословица: "глуп как кавказский майор", и с ним дьякон Ахилла. Эти три лица были искусно спрятаны в прохладном чулане, где стояли вина и приготовленнаы закуска. Эти изгнанники сидели здесь очень уютно при одной свечке и нимало не тяготились своим удалением за фронт. Напротив, им было здесь очень хорошо. Без чинов и в ближайшем соседстве с закуской, они вели самые оживленные разговоры и даже философствовали. Майор добивался, "отчего бывает дерзость?", и объяснял происхождение ее разбалованностью, и приводил тому разные доказательства; но Ахилла возражал против множественности причин и говорил, что дерзость бывает только от двух причин: "от гнева и еще чаще от вина".

Майор подумал и согласился, что действительно бывает дерзость, которая происъодит и от вина.

- Это верно, я вам говорю, - пояснил дьякон и, выпив большую рюмку настойки, начал развивать. - Я вам даже и о себе скажу. Я во хмелю очень прекрасный, потму что у меня ни озорства, ни мыслей скверных никогда нет; ну, я зато, братцы мои, смерть люблю пьяненький хвастать. Ей-право! И не то чтоб я это делал изнарочно, а так, верно, по природе. Начну такое на себя сочинять, что после сам не надивлюсь, откуда только у меня эта брехня в то время берется.

Голова и майор засмеялись.

- Право! - продолжал дьякон - Вдруг начну, например, рассказывать, что прихожане ходили ко владыке просить, чтобы меня им в попы поставить, чего даже и сам не желаю; или в другой раз уверяю, будто губернское купечество меня в протодьяконы просят произвесть; а то... - Дьякон оглянулся по чулану и прошептал: - А то один раз брякнул, что будто я в юности был тайно обручен с консисторского секретаря дочерью! То есть, я вам говорю, после я себя за это мало не убил, как мне эту мою продерзость стали расаказывать!

- А ведь дойди это до секретаря, вот бы сейчас и брда, - заметил майор.

- Да как же-с, не беда! Еще какая беда-тр! - подтвердил дьякон и опять пропустил настойки.

- Да, я вам даже, если на т опошло, так еще вот что расскажу, - продолжал он, еще понизив голос. - Я уж через эту свю брехню-то раз под такое было дело попал, что чуть-чуть публичному истязанию себя не подверг. Вы этого не слыхали?

- Нет, не слыхали.

- Как же-с! Ужасное дело было; мог быть повешен по самому первому пункту в законе.

- Господи!

- Да-с
Страница 47 из 61 Следующая страница