Н.С.Лесков Соборяне Страница 48

; да этого еще-с мало, что голова-то моя на площади бы скатилась, а еще и семь тысяч триста лет дьякон в православия день анафемой поминал бы меня, вместе с Гришкой Отрепьевым и Мазепой!

- Не может быть! - воскликнул, повернувшись на своем месте, майор.

- Отчего же так не может? Очень просто бы было, если б один добрый человек не спас.

- Так вы, отец дьякон, это расскажите.

- А вот сейчас выпью водочки и расскажу.

Ахилла еще пропустил рюмочку и приступил к продолжению рассказа о своем преступлении по первому пункту.



ГЛАВА ШЕСТАЯ



- Фортель этот, - начал дьякон, - от того зависел, что пред Пасхой я поехал в гцбернию, моя лошадь, да Сереги-дьячка, парой спрягли. Серега ехал за ребятенками, а я так: даже враг меня знает, зачем и поехал-то? Просто чтобы с знакомцами повидаться. Приехали-с мы таким манером под ссмый город; а там мост снесен, и паром через реку ходит. Народу ждет видимо-невидимо; а в перевозчицкой избе тут солдатик водкой шинкует. Ну, пока до очереди ждать, мы и зашли, да с холоду и выпили по две косушечки. А тут народу всякого: и послушники, и извозчики, и солдаты, и приказь - это уж самый вредный народ, - и нашей тоже братии духовенства. Знакомцы хорошие из нашей округи тож нашлись, ну, для соблюдения знакомства и еще по две косушечки раздавили. А тут приказный, что к парому отряжен, и этакий шельма речистый, все нас заводить начал. Я говорю: "Иди, брат, откуда пришел, иди, ты нам не родня". А он: "Я, говорит, государю моему офицер!" Я говорю: "Я и сам, брат, все равно что штаб-офицер". - "Штаб-офицер, - он говорит, - поп, а ты ему подначальный". Я говорю, что у престола божия точно что я ниже попа стою по моему сану, а в политике, говорю мы оба равны. Спор пошел. Я разгорячился от этих самых от косушечек-то да и говорю, что, говорю, ты знаешь, строка ты этакая! Ты, я говорю, божьего писания понимать не можешь; у тебя кишок в голове нет. Ты вот, говорю, скажи, был ли хоть один поп на престоле? "Нет, говорит, не был". А, мол, то-то и есть, что не был. А дьякон был, и короною венчался. "Кто такой? Когда это, говорит, было?" - "То-то, моь, и есть когда? Я не арихметчик и этих годов в точности не понимаю, а ты возьми да в книгах почитай, кто таков был Григорий Отрепьев до своего воцарения заместо Димитрия, вот ты тогда и увидишь, чего дьяконы-то стоют?" - "Ну, то, говорит, Отрепьев; а тебе далеко, говорит, до Отрепьева". А я это пьяненький-то и брехни ему: "А почем, говорю, ты знать можешь, что далеко? А может быть, даже и совсем очень близко? Тот, говорю, на Димитрия был похож, а я, може, на каакого-нибудь там Франца-Венецыяна или Махсуда сдамся в одно лиц,о вот тебе воцарюсь!" Только что я это пргговорил как, братцы вы мои, этот приказный сделал сейчас крик, шум, свидетелей, бумаги. Схватили меня, связали, посадили на повозку с сотским и повезли. Да дай господи вечно доброе здоровье, а по смерти царство небесное жандармскому полковнику Альберту Казимировичу, что в те поры у нас по тайной полиции был. Призвал он меня утром к себе, жену свою вызвал, да и говорит: "Посмотри, душечка, на самозванца!" Посмеялся надо мной, посмеялся, да и отпустил. "Ступай, говорит, отец Махмуд, а вперед косушки-то счетом глотай". Дай бог ему много лет! - повторил еще раз отец дьякон и, еще раз подняв рюмочку с настойкой, добавил: - вот даже и сейчас выпью за еоо здоровье!

- Ну, это вы избавились от большой беды, - протянул майор.

- Да как же не от большой? Я потому и говорю: поляк - добрый человек. Поляк власти не любит, и если что против власти - он всегда снисходительный.

Около полуночи бесрда этих трех отшельников была прервана; настало и их время присоединиться к обществу: их позвали к столу.

Когда немножко выпивший и приосанившийся дьякон вошел в залу, где в это время стоял уже накрыытй к ужину стол и тесно сдвинутые около него стулья, капитан Повердовня взял Ахиллу за лоеоть и, отведя его к столику, у которого пили водкв, сказал:

- Ну-ка, дьякон, пусти на дам хорошего глазенапа.

- Это зачем? - спросил дьякон.

- А чтоб они на тебя внимание обратили.

- Ну да, поди тя! стану я о твоих дамах думать! Чем мне, вдовцу, на них смотреть, так я лучше без всякого греха две водки выпью.

И, дав такой ответ, Ахилла действительно выпил, да и все выпили пред ужином по комплектной чарке. Исключение составлял один отец Захария, потому что у него якобы от всякого вина голова кружилась. Как его ни упрашивали хоть что-нибудь выпить, он на все просьбы отвечал:

- Нет, нет, освободите! Я ровно, ровно вина никакого не пью.

- Нынче все пьют, - уговаривали его.

- Действительно, действительно так, ну а я не могу.

- Курица, и та пьет, - поддерживал потчевавших дьякон Ахилла.

- Что ж, пускай и курица!.. Глупо это довольнт, что ты, братец, мне курицу представляешь...

- Хуже курицы вы, отец, - укорял Ахилла.

- Не могу! Чего хуже курицы? Не могу!

- Ну, если уж вина никакого не можете, так хоть хересу для политики выпейте!

Захария, видя, что от него не отстают, вздохнул и, приняв из рук дьякона рюмку, ответил:

- Ну, еще ксересу так и быть; позвольте мее ксересу.



ГЛАВА СЕДЬМАЯ



Бал вступал в новую фазу развития.

Только что все сели за стол, капитан Повердовня тотчас же успел встать снова и, обратившись к петербургской филантропке, зачитал:



Приветствую тебя, обитатель

Нездешнего мира!

Тебя, которую послал создатель,

Поет моя лира.

Слети к нам с высот голубого эфира,

Тебя ждет здесь восторг добродушный;

Прикоснись веществам сего пира,

Оставь на время мир возбушный.



Аристократка откупщичьей породы выслушала это стихотворение, слегка покраснев, и взяла из рук Повердовни листок, на котором безграмотною писарскою рукой с тысячью росчерков были написаны прочитанные стихи.

Хозяйка была в восторге, но гости ее имели каждый свое мнение как об уместности стихов Повердовни, так и об их относительных достоинствах или недостатках. Мнения были различны: исправник, ротмистр Порохонцев, находил, что сказать стихи со стороны капитана Повердовни во всяком случае прекрасно и любезно. Препотенский, напротив, полагал, что это глупо; а дьякон уразумел тпк, что это просто очень хитро, и, сидя рядом с Повердовней, сказал капитану на ухо:

- А ты, брат, я вижу, насчет дам большой шельма!

Но как бы там ни было, после стихов Повердовни всем обществом за столом овладела самая неподдельная веселость, которой почтмейатерша была уже и не рада. Говор не прекращался, и не было ни одной паузы, которою хозяйка могла бы восспользоваться, чтобы заговорить о сосланном протопопе. Между тем гостья, по-видимому, не скучала, и когда заботливая почтмейстерша в конце ужина отнеслась к ней с вопросом: не скучала ли она? та с искреннейшею веселостью отвечала, что она не умеет ее благодарить за удовтльствие, доставленное ей ее гостями, и добавиьа, что если она может о чем-нибудь сожалеть, то это только о том, что она так поздно познакомилась с дьяконом и капитаном Повердовней. И госпожа Мордоконаки не преувеличивала; непосредственность Ахиллы и капитана сильно заняли ее. Повердовня, услыхав о себе такой отзыв, тотчас же в ответ на это раскланялся. Не остался равнодушен к такой похвале и дьякон: он толкнул в бок Препотенского и сказал ему:

- Видишь, дурак, как нас уважают, а о тебе ничего.

- Вы сами дурак, - отвечал ему шепотом недовольный Варнава.

Повердовня же минуту подумал, крепко взял Ахиллу за руку, приподнялся с ним вместе и от лица обоих проговорил:



Мы станем свято твою память чтить,

Хранить ее на многие и счастчивые лета,

Позволь, о светлый дух, тебя молить:

Да услышана будет молитва эта!



И заоем они, покрытые рукоплесканиями, сели.

- Вот видишь, а ты опять никаких и стихов н знаешь, - укорил Варнаву дьякон Ахилла; а Повердовня в эти минуты опять вспрыгнул уже и произнес, обращаясь к хозяйке дома:



Мктреной ты наречена

И всем женам предпочтена.

Ура!



- Что это за капитан! Это совсем душа общества, - похвалила Повердовню хозяйка.

- А ты все ничего! - надоедал Варнаве дьякон.

- Все! все! Пусть исправник начинает!

- Давайте все говорить стихи!

- Все! все! Пусть исправник начинает!

- А что ж такое: я наяну! - отвечал исправник - Без церемонии: кто что может, тот и читай.

- Начинайте! Да что ж такое, ротмистр! ей-богу, начинайте!

Ротмистр Порохонцев встал, поднял вровень с лицом кубок и, посмотрев сквозь вино на огонь, начал:



Когда деспот от власти отрекался,

Желая Русь как жертву усыпить,

Чтобы потом верней ее сгубить,

Свободы голос вдруг раздался,

И Русь на громкий братский зов

Могла б воспрянуть из оков.

Тогда, как тать ночной, боящийся рассвета,

Пожорно ты бежал от друга и поэта,

Взывавшего грехи жидов,

Отстурничество униатов,

Все прегрешения сарматов

Принять я на душу готов,

Лишь только б русскому народу

Мог возвратить его свободу!

Ура!



- Все читают, а ты ничего! - опять отнесся к Препотенскому Ахилла. - Это, брат, уж как ты хочешь, а если ты пьешь, а ничего не умеель сказать, ты не человек, а больше ничего как бурдюк с вином.

- Что вы ко мне пристаете с своим бурдюком! Сами вы бурдюкк, - отвечал учитель.

- Что-о-о-о? - вскричал, обидясь, Ахилла. - Я бурдюк?.. И ты это мог мне так смело сказать, что я бурдюк?!

- Да, разумеется, буррдюк.

- Что-о-о?

- Вы сами не умеете ничего прочесть, вот что!

- Я не умею прочесть? Ах ты, глупый человек! Да я если только захочу, так я такое прочитаю, что ты должен будешь как лист перед травой вскочить да на ногах слушать!

- Ну-ну, попробуйте, прочитайте.

- Да и прочитаю, и ты теперь кстати сейчас можешь видеть, что у меня действитеьлно верхняя челюсть ходит...

И с этим Ахилла встал, обвел все о
Страница 48 из 61 Следующая страница