Н.С.Лесков Соборяне Страница 49

бщество широко раскрытыми глазами и, постановив их на стоявшей посреди стола солонке, начаш низким бархатным басом отчетистое:

- "Бла-годенствен-н-н-ное и мир-р-рное житие, здр-р-ра-авие же и спас-с-сение... и во всем благ-г-гое поспеш-шение на вр-р-раги же поб-б-беду и одол-ление..." - и т д. и т.д.

Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его широкого лица все более и более покрывались густым багрецом и потом; глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обозначались белые пятна, и рот отверст был как медная труба, и оттуда со звоном, треском и громом вылетало многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и, не сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас, по произнесении им последнего звука, хватить общим хором "Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая ле-е-ета!"

Один Варнава хотел остаться в это время при своем занятии и продолжать упитываться, но Ахилла подоял его насильно и, держа его за руку, пел: "Многая, многая, мно-о-о-гая лета, многая лета!"

Городской голова послал Ахилле чрез соседа синюю бумажку.

- Это что же такое? - спросил Ахилла.

- Всей палате. Хвати "всей палате и воинству", - просил голова.

Дьякон положил ассигнацию в карман и ударил:

- "И вс-сей пал-лате и в-воинству их мно-о-огая лет-тта!"

Это Ахилла сделал уже превзойдя самого себя, и зато, когда он окончил многолетие, то петь рискнул только один привычный к его голосу отец Захария, да городской голова: все остальные гости пали на свои места и полулежали на стульях, держась руками за стол или друг за друга.

Дьякон был утешен.

- У вас редкий бас, - сказала ему первая, оправясь от испуга, петербургская дама.

- Помилуйте, это ведь я не для того, а только чтобы доказать, что я не трус и знаю, что прочитать.

- Ишь, ишь!.. А кто же тут трус? - вмешался Захария.

- Да, во-первых, отец Захария, вы-с! Вы ведь со старшими даже хорошо говорить не можете: заикаетесь.

- Это правда, - подтвердил отец Захария, - я пред старшими в таковых случаях, точно, заикаюсь. Ну а ты, а ты? Разве старших не боишься?

- Я?.. мне все равно: мне что сам владыка, что кто простой, все равно. Мне владыка говории: так и так, братец, а я ему тоже: так и так, ваше преосвященство; только и всего

- Правда это, отец Захария? - пожелал осведомиться преследующий дьякона лекарь.

- Врет, - спокойно отвечал, не сводя своих добрых глаз с дьякона, Бенефактов.

- И он также архиерею в землю кувыркается?

- Кувыркается-с.

- Никогда! У меня этого и положения нет, - вырубал дьякон, выдвигаясь всею грудью. - Да мне и невозможно.

Мне если б обращать на всех внимание, то я и жизни бы своей был не рад. У меня вот и теперь не то что владыка, хоть он и преосвященный, а на меня теперь всякий день такое лицо смотрит, что сто раз его важнее.

- Это ты про меня, что ли, говоришь? - спросил лекарь.

- С какой стати про тебя? Нет, не про тебя.

- Так про кого же?

- Ты давно ли читал новые гвзеты?

- А что ж там такого писали? - спросила, как дитя развеселившаяся, гостья.

- Да по распоряжению самого обер-протопресвитера Бажанова послан придворный регент по всей России для царской певческой басов выбирать. В генеральском чине он и ордена имеет, и даром что гражданский, а ему архиерей все равно что ничего, потому что ведь у государя и кучер, который на козлах ездит, и тот полковник. Ну-с, а приказано ему, этому регенту, идти потаенно, вроде как простолюдину, чтобы баса при нем не надюжались, а по воле бы он мог их выслушать.

Дьякон затруднялся продолжать, но лекарь его подогнал.

- Ну что ж далее?

- А далее, этот царский регент теперь пятую неделю в нашем городе находится, вот что! Я и вижу, как он в воскресенье войдет в синей сибирке и меж мещанами и стоит, а сам все меня слушает. Теперь другой на моем месте что бы должен делать? Должен бы он сейчас пред царским послом мелким бесом рассыпаться, зазвать его к себе, угостить его водочкой, чаем попотчевать; ведь так? А у меня этого нет. Хоть ты и царский регент, а я, брат, нет... шалишь... поступай у меня по закону, а не хочешь по закону, так адью, мое почтенье.

- Это он все врет? - отнесся к отцу Захарии лекарь.

- Врет-с, - отвечал, по обыкновению спокойно, отец Захария. - Он немножко выпил, так от него уж теперь правды до завтра не услышишь, все будет в мечтании хвастать.

- Нет, это я верно говорю.

- Ну, полно, - перебил отец Захария. - Да тебе, братец, тут нечем и обижаться, когда у тебя такое заведение мечтовать по разрешении на вино.

Ахилла обиделся. Ему показалось, что после этого ему не верят и в том, что он не трус, а этого он ни за что не мог снесть, и он клялся за свою храбрость и требовал турнира, немедленного и самого страшного.

- Я всем хочу доказать, что я всех здесь храбрее, и докажу.

- Этим, отец дьякон, не хвалитесь, - сказал майор. - Особенно же вы сами сказали, что имеете слабость... прихвастнуть.

- Ничего, слабость имею, а хвалюсь: я всех здесь храбрее.

- Не хвалитесь. Иной раз и на храбреца трус находит, а другой раз трус чего и не ждешь наделает, да-с, да-с, это были такие примеры.

- Ничего, подавай.

- Да кого ж подавать-с? Позвольте, я лучше пример представлю.

- Ничего, представляйте.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ



- У нас, как я с Кавказа перевелся, - начал майор, - бчл полковник, превеселый начальник и службист. Саблю золотую имел за храбрость. Делали мы Венгерскую кампанию в сорок восьмом году. Ночью нужно было охотников послать, а тут попойка шла. Полковник и говорит: "Сколько охотников?" Адъютант отяечает: "Сто десять охотников". - "Ого! - говорит полковник, а сам в преферанс играет. - Это, говорит, много. Нет ли между ними трусов?" Адъютант гояорит: "Нету". - "А если есть?" - "Не нмдеюсь, говорит, господин полковник". - "А нуте-ка, говорит, соберите их". Собрали. "Ну-ка, - говорит полковник, - попробуем. Кто самый храбрый? Кто за старшего?" Такой-то, Сергеев там что ли, или Иванов. "Позвать, говорит, его сюда. Ты за старшего идешь?" - "Я, говорит, ваше высокоблагородие". - "Ты не трус?" - "Никак нет, говорит, ваше высокоблагородие". -"Не трус?" - "Нет". - "Ну, если не трус, потяни меня за ус". Солдатик стал, да и ни с места, и оробел. Кликнули другого, и другой тоже, третьего, и третий, и пятый, и десятый. Все трусами в этот раз оказались.

- Ах, лукавый его возьми! Вот выдумщик! - воскликнул весело Ахилла. - "Трус, потяни меня за ус!" Ха-ха-ха!.. Это олтично! Капитан, пусть, друг, тебя учитель Варнава за ус тронет.

- Охотно, - отвечал капитан.

Препотенский отказывался, но его раздражили злыми насмешками над его трусостью, и он согласился.

Ахилла выставил на средину комнаты стул, и капитан Повердовня сел на этот стул и подперся в бока по-кавалерийски.

Вокруг него стали исправник, Захария, голова и майор.

Ахилла поместился у самого плеча Варнавы и наблюдал каждое его движение.

Учитель пыхтел, мялся, ежился и то робко потуплял глаза, то вдруг расширял их и, не шевелясь, двигался всем своим существом, точно по нем кверху полозьями ездили.

Ахилла, по доброте своей, ободрял его как умел, говоря:

- Да чего же ты, дурачок, испугался? Ты не бось: он не укусит, не робей.

И с этим дьякон послюнил себе концы пальцев, сердобольно поправил ими набегавшую на глаза Варнавв косицу и добавил:

- Ну, хватай его сразу за ус!

Варнава тронулся, но дрогнул в коленах и отступил.

- Ну так ты трус, - сказал Ахилла. - А ты бы, дураок, посудил: чего ты боишься-то?.. Смех!

Варнава посудил и расслабел еще хуже. А Повредовня сидит как бтжок и чувствует, что он "душа общества", и готовит обществу еще новый сюрприз.

- Ты трус, братец, трус. Презренный трус, понимаешь ли, самый презренный трус, - внушал на ухо учителю Ахилла.

- Что ж это, нехорошо: гости ждут, - замечал майор. Препотенский подумал и, указав пальцем на исправника, сказал:

- Позвольте, я лучше Воина Васильича потяну.

- Нет, ты не его, а меня, - настаивал Повердовня и опять засерьезничал.

- Трус, трус! - опять шепчут со всех сторон. Варнава это слышит, и по его лицу выступает холодный пот, по телу его бегут мурашки; он разнемогается нестерпимою, раздражающею немочью робости и в этой робости даже страшен становится.

Прежде всех это заметил близко за ним наблюдавший Ахилла. Видя острое сверкание глаз учителя, он кивал исправнику отойти подальше, а Захарию просто взял за рукав и, оттянув назад, сказал:

- Не стойте около него, отец: видите, он мечтает.

Варнава начкл выступать. Вот он делает шаг, вот трепещущая рука труса шевельнулась, отделилась и стала подниматься тихо и медленно, но не к усам капитана, а неукоснительно прямо к лицу исправника.

Это постоянное стремление Варнавиной руки к исправничьей физиономии заставило всех улыбнуться.

- Черт его, братцы мои, знает, что в нем такое действует! - воскликнул Ахилла и, обратясь к исправнику, еще раз ему погрозил: отойди, мол, а то, видишь, человек смущается.

Но в это же краткое мгновенье Препотенский, зажмуря глаза, издалеча коснулся усов Повердовни: капитан на него страшно зарычал и неожиданно гавкнул по-собачьи. Варнава, нк снеся этого, неистово вскрикнул и, кинувшись пантерою на исправника, начал в беспамятстве колотить кого попало.

Это был сюрприз, какого никто не ожидал, и эффект его был полнейший. Опрокинутая лампа, пылающий керосин, бегущие гости, ужас исправника и вопли Варнавы, отбивавшегося в углу от преследующего его привидения, - все это сделало продолжение пира невозможным.

Петербургская гостья уезжала, а Препотенский, хорошо знавший все ходы и переходы почтмейстерског опомещения, пользуясь минутой проводов, бросился коридором в контору и спрятался там за шкафом.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



Почтмейстерша, нетерпеливо расхажи
Страница 49 из 61 Следующая страница