Н.С.Лесков Соборяне Страница 51

тью, но хочешь... скажи одно слово, и я сейчас пойду покорюсь для тебя...

- Что ты, что ты! Никогда я не скажу этого слова! Тебя ли мне учить, ты все знаешь, что к чему устрояешь!

- К чести моей, друг, все сие переношу.

- И боже тебе помогай, а обо мне не думай. Протопоп опять поцеловал женины руки и пошел дьячить, а Наталья Николаевна свернулась калачиком и заснула, и ей привиделся сон, что вошел будто к ней Дьякон Ахилла и говорит: "Что же вы не помолитесь, чтоб отцу Савелию легче было страждовать?" - "А как же, - спрашивает Наталья Николаевна, - поучи, как это произнести?" - "А вот, - говорит Ахилла, - что произносите: господи, ими же веси путями спаси!" - "Господи, ими же веси путями спаси!" - благоговейно проговорила Наталья Николаевна и вдруг почувствовала, как будто дьякон ее взял и внес в алтарь, и алтарь тот огромный-преогромный: столбы - и конца им не видно, а престол до самого неба и весь сияет яркими огнями, а назади, откуда они уходили, - все будто крошечное, столь крошечное, что даже смешно бы, если бы не та тревога, что она женщина, а дьякон ее в алтарь внес. "В уме ли ты, дьякон! - говорит она Ахилле, - тебя сана лишат, что ты женщину в алтарь внес". А он отвечает: "Вы не женщина, а вы сила!" и с этим не стало ни Ахиллы, ни престола, ни сияния, и Наталья Николаевна не спит, а удивляется, отчего же это все вокруг нее остается такое маленькое: вон самовар не как самовар, а как будто игрушка, а на нем на конфорочке яичная скорлупочка вместо чайника...

В это время вернулся из монастыря Туберозов и что-то ласково заговорил, но Наталья Николаевна так и замахала ему руками.

- Тише, - говорит, - тише: ведь я скоро умру. Протопоп удивился.

- Что ты, Наташа, бог с тобой!

- Нет, умру, дружок, умру: я уже вполовину умерла.

- Кто же тебе это сказал?

- Как кто сказал? Я уж все вполовину вижу. Пришел лекарь, пощупал пульс, посмотрел язык и говорит: "Ничего, простуда и усталость".

Туберозов хотел сказать, что больная все вполовину виидит, да посовестился.

- Что ж, отлично, что ты ему не сказал, - отвечала на его слова об этом Наталья Николаевна.

- А ты все видишь вполовину?

- Да, вполовину; вон ведь это на небе, должно быть, месяц?

- Месяц в окно на нас с тобой, на старых, смотрит.

- А я вижу точно рыбий глазок.

- Тебе это все кажется, Наташа.

- Нет; это, отец Савелий, верно так.

Туберозов, желая разубедить жену, показал ей вынутую из коробки заветную двадцатипятирублевую ассигнацию и спросил:

- Ну, скажи: а это что такое?

- Двенадцать с полтиной, - кротко отвечала Наталья Николаевна.

Туберозов испугался: что это за притча непонятная, а Наталья Николаевна улыбнулась, взяла его за руку и, закрыв глаза, прошептала:

- Ты шутишь, и я шучу: я видела, это наша бумажка; все маленькое... а вот зажмурюсь, и сейчас все станет большое, пребольшое большое. Все возрастают: и ты, и Николай Афанасьич, дружок, и дьяконочек Ахилла... и отец Захария... Славно мне, славно, не будите меня! И Наталья Николаевна заснула навеки.



ЧАСТЬ ПЯТАЯ



ГЛАВА ПЕРВАЯ



Карлик Николай Афанасьевич не один был поражен страшным спокойствием лица и дрошающею головой Туберозова, который медленно ступал по глубокой слякоти немощеных улиц за гробом своей усопшей жены Натальи Николаевны. В больших и молчаливых скорбях человека с глубокою натурой есть несомненно всеми чувствуемая неотразимая сила, внушающая страх и наводящая ужач на натуры маленькие, обыушие изливать свои скорби в воплях и стенаниях. То чувствовали теперь и люди, которым было какое-нибудь дело до осиротелого старика, лишенного своей верной подруги. Когда могильная земля застучалв по крышке гроба Натальи Николаевны и запрещенный протопоп обернулся, чтобы сойти с высокого отвала, все окружавшие его попятились и, расступясь, дали ему дорогу, которою он и прошел один-одинешенек с обнаженною головой через все кладбище.

У ворот он остановился, помолиося на образ в часовне и, надев свою шляпу, еще раз оглянулся назад и изумился: перед ним стоял карлик Николай Афанасьевич, следовавший за ним от самой могилы в двух шагах расстояния.

На серьезном лице протопопа выразилось удовольствие: он, очевидно, был рад встрече со "старою сказкой" в такую тяжелую минуту своей жизни и, отворотясь в сторону, к черным полям, покрытым замерзшею и свернувшеюся озимою зеленью, уронил из глаз тяжелую слезу - слезу одинокую и быструю как капля ртути, которая, как сиротка в лесу, спряталась в его седой бороде.

Карлик видел эту слезу и, поняв ее во всем ее значении, тихонько перекрестился. Эта слеза облегчила грудь Савелия, которая становилась тесною для сжатого в ней горя. Он мощно дунул пред собою и, в ответ на приглашение карлика сесть в его бричку, отвечал:

- Да, Николаша, хорошо, я сяду.

Они ехали молча, и когда бричка остановилась у жандармской хибары в монастырской слободке, Туберозов молча пожал руку карла и молча пошел к себе.

Николай Афанасьевич не следовал за ним, потому что он видел и понимал желание Туберозовв быть с самим собою. Он навестил вдовца только вечером и, посидевн емного, попросил чайку, под тем предлогом, что он будто озяб, хотя главною его целиию тут была попытка отвлечь Савелия от его горя и завести с ним беседу о том, для чего он, Николай Афанасьевич, приехал. План этот удался Николаю Афанасьевичу как нельзя лучше, и когда Туберозов, внося к себе в комнату кипящий самовар, начал собирать из поставца чашки и готовить чай, карлик завел издалека тихую рачь о том, что до них в городе происходило, и вел этот рассказ шаг за шаг, день за день, как раз до самого того часа, в который он сидит теперь здесь, в этой лачужке. В рассказе этом, разумеется, главным образом получили большое место сетования города о несчастьях протопопа, печаль о его отсутствии и боязнь, как бы не пришлось его вовсе лишиться.

Протопоп, слушавший начало этих речей Николая Афанасьича в серьезном, почти близком к безучастию покое, при последней части рассказа, касающейся отношений к нему прихода, вдруг усилил внимание, и когда кардик, оглянувшись по сторонам и понизив голос, стал рассказывать, как они написали и подписали мирскую просьбу и как он, Николай Афанасьевич, взял ее из рук Ахиллы и "скрыл на своей груди", старик вдруг задергал судорожно нижнею губой и произнес:

- Добрый народ, спасибо.

- Он, наш народ, добрый, батушка, и даже очень добрый, но только он пока еще не знает, как ему за что взяться, - отвечал карлик.

- Тьма, тьма над бездною... но дух божий поверх всего, - проговорил протопоп и, вздохнув из глубины груди, попросил себе бумагу, о которой шла речь.

- А зачем она вам, государь отец протопоп, эта бумага? - вопрошал с лукавою улыбкой карлик. - Она кому надписана, тому и будет завтра подана.

- Дай мне... я хочу на нее посмотреть.

Карлик стал расстегивтаь свои одежды, чтобы докопаться до лежащей на ело груди сумы, но вдруг что-то вспомнил и остановился.

- Дай же, дай! - попросил Савелий.

- А вы, батушка... ее не того... не изорвете?

- Нет, - твердо сказал Туберозов, и когда карла достал и подал ему листы, усеянные бисерными и вершковыми, четкими и нечеткими подписями, Савелий благоговейно зашептал:

- Изорвать... изорвать сию драгоценность! Нет! нет! с нею в темницу; с нею на крест; с нею во гроб меня положите!

И он, к немалому трепету карлика, начал проворно свертываиь эту бумагу и положил ее на грудь себе под подрясник.

- Позвольте же, батушка, это ведь надо подать!

- Нет, не надо!

Туберозов покачал головой и, помахав отрицательно пальцем, подтвердил:

- Нет, Никола, не надо, не надо.

И с этим он еще решительнее запрятал на грудь просьбу и, затянув пояс подрясника, застегнул на крючки воротник.

Отнять у него эту просьбу не было теперь никакой возможности: смело можно было ручаться, что он скорее расстанется с жизнию, чем с листом этих драгоценных каракуль "мира".

Карлик видел это и не спеша заиграл на собственных нотах Савелия. Николай Афанасьич заговорил, как велико и отрадно значение этого мирскооо заступничества, и затем перешел к тому, как свята и ненарушима должна быть для каждого воля мирская.

- Они, батушка, отец протопоп, в горести плачут, что вас не увидят.

- Все равно сего не минет, - вздохнул протопоп, - немного мне жить; дни моои все сочтены уже вмале.

- Но я-то, батушка, я-то, отец протопоп: мир что мне доверил ,и с чем я миру явлюсь?

Туберозов тронулся с места и, обойдя несколько раз вокруг своей маленькой каморки, остановился в угле пред иконой, достал с груди бумагу и, поцеловав ее еще раз, возвратил карлику со словами:

- Ты прав, мой милый друг, делай, что велел тебе мир.



ГЛАВА ВТОРАЯ



Николай Афанасьевич имел много хлопот, исполняя возложенное на него поручение, но действовал рачительно и неотступно. Этот маленький посланец большого мира не охладрвал и не горячился, но как клещ впивался в кого ему было нужно для получения успеха, и не отставал. Савелия он навещал каждый вечер, но не говорил ему ничего о своих дневных хлопотах; тт, разумеется, ни о чем не спрашивал. А между тем дело настолько подвинулось, что в девятый день по смерти Натальи Николаевны, когда протопоп вернулся с кладбища, карлик сказал ему:

- Ну-с, батушка, отец протопоп, едемте, сударь, домой: вас отпускают.

- Буди воля господня о мне, - отвечал равнодушно Туберозов.

- Только они требуют от вас одного, - продолжал карлик, - чтобы вы подали обязательную записку, что впредь сего не совершите.

- Хорошо; не совершу... именно не совершу, поелику... слаб я и ни на что больше не годен.

- Дадите таковую подписку?

- Дам, согласен... дам.

- И еще прежде того просят... чтобы вы принесли покаяние и попросили прощения.

- В чем?

- В дерзости... То есть это они так говорят, что "в дерзости".

- В дерзости? Я никогда не был дерзок и других, по мерн сил моих,
Страница 51 из 61 Следующая страница