Н.С.Лесков Соборяне Страница 52

от того воздерживал, а потому каяться в том, чего не сделал, не могу.

- Они так говорят и называют.

- Скажи же им, что я предерзостным себя не признаю.

Туберозов остановился и, подняв вверх указательный палец правой руки, воскликнул:

- Не наречен был дерзостным пророк за то, что он, ревнуя, поревновал о вседержителе. Скажи же им: так вам велел сказать ваш подначальный поп, что он ревнив и так умрет таким, каким рожден ревнивцем. А более со мной не говорин и слова о прощении.

Ходатай отошел с таким решительным ответом и снова ездил и ходил, просил, молил и даже угрожал судом людским и божиим судом, но всуе дребезжал его слабеющий язык.

Карлик заболел и слег; неодолимость дела, за которое взялся этот оригинальный адвокат, сломила и его силу и его терпение.

Роли стариков переменились, и как до сих пор Николаи Афанасьевич ежедневно навещал Туберозова, так теперь Савелий, напилив урочные дрова и отстояв в монастыре вечерню, ходил в большой плодомасовский дом, где лежал в одном укромном покойчике разболевшийся карлик.

Савелию было безмерно жаль Николая Афанасьевича, и он скорбел за него и, вздыхая, говорил:

- Сего лишь единственно ко всему бывшему недоставало, чтобы ты за меня перемучился.

- Батушка, отец протопоп, что тут обо мне, старом зайце, разговаривать? На что уж я годен? Нет, вы о себе-то и о них-то, о своем первосвященнике, извольте попечалиться: ведь они просят вас покориться! Утешьте их: попросите прощения!

- Не могу, Николай, не могу!

- Усиленно, отец протопоп, просят! Ведь они только по начальственному высоокомерию об этом говорить не могут, а им очень вас жаль и неприятно, что весьг ород за вас поднялся... Нехорошо им тоже всем отказывать, не откажите ж и вы им в снисхождении, утешьте просьбой.

- Не могу, Николай, не могу! Прощение не потеха.

- Смиритесь!

- Я пред властью смирен, а что есть превыше земной власти, то надо мною властнее... Я человек подзаконный. Сирах вменил в обязанноти нам пещись о чести имени, а первоверховный Павел протестовал против попранья прав его гражданства; не вправе я себя унизить ради просьбы.

Карлик был в отчаянии. Подзаконный протопоп не подавал ни малейшей надежды ни на какую уступку. Он как стал на своем, так и не двигался ни вперед, ни назад, ни направо, ни налево.

Николай Афанасьевич не одобрял уже за это отца Савеьия и хотя не относил его поведенмя к гордости или к задору, но видел в нем непохвальное упрямство и, осуждая протопопа, решился еще раз сказать ему:

- Ведь нельзя же, батушка, отец Савелий, ведь нельзя же-с и начальства не пожалеть, ведь надо же... надо же им хоть какой-нибудь реваншик предоставить. Как иэ этого выйти?

- А уж это их дело.

- Ну, значит, вы к ним человек без сожаления.

- О, друже, нет; я его, сие скорбное начальство наше, очень сожалею! - отвечал, вздохнув, протопоп.

- Ну, так и поступитесь маленечко своим обычаем: повинитесь.

- Не могу, закон не позволяет.

Карлик мыслрнно положил отречься от всякой надежды чего-нибудь достичь и стал собираться назад в свой город. Савелий ему ничего не возражал, а напротив, даже советовал уехать и ничего не наказывал, что там сказать или ответить. До последней минуты, даже провожая карлика из города за заставу, он все-таки не поступился ни на йоту и, поворотив с знакомой дороги назад в город, побрел пилить дрова на монастырский двор.

Горе Николая Афанасьевича не знало меры и пределов. Совсем не так он думал возвращаться, как довелось, и зато он теперь ехал, все вертясь в своих соображениях на одном и том же предмете, и вдруг его посетила мысль, - простая, ясная, спасительная и блестящая мысль, какие редко ниспосылаются и обыкновенно приходят вдруг, - именно как бы откуда-то свыше, а не из нас самих.

Карлик с десятой версты повернул в город и, явясь к начальству Савелия, умолял приказать протопопу повиниться.

Начальство в самом деле давно не радо было, что зацепило упрямого старика, и карлик, получив то, чего желал, внезапно предстал снова Туберозову и сказал:

- Ну-с, государь мой, гордый отец протопоп, не желали вы сдаваться на просьбу, так теперь довели себя до того, что должны оказать повировение строгости: мне приказано вам сказать, что вам властию повелевают извиниться.

- Где же они повелевают мне статл пред ними на колени: здесь, или на площади, или во храме? - сухо спросил Туберозов. - Мне все равно: по повелению я все исполню.

Карлик отвечал ему, что никто от неоо никакого унижения не требует и что ему достаточно написать требуемое прошение на бумаге.

Туберозов тотчас же взял и написал кому и что следовало, обозначив эту бумагу "Требованное всепокорнейшее прошениие". Карлик заметил, что слово "требованное" здесь совершенно неуместно, но Савелий это решительно отверг и сказал:

- Ну, уж надеюсь, что тебе меня логике не повелено учить; я ей в семинарии научен: ты сказал, что от меня требуют, я и пишу "требованное".

Кончилось это для отца Савелия тем, что, наскучив с ним возиться, его отпустили, но за то, чтл всепокорнейшее прошение его было в то же время прошение "требованное", на нем последовала надпись, в силу которой упорный старик за эту "требованность" оставляем еще на полгода пд запрещением.

Савелий этим нисколько не смутился и, поблагодарив всех, кого считал нужным благодарить, выехал с карликом домой после долгой и тягостной ссылки своеей.



ГЛАВА ТРЕТЬЯ



Во рвемя дороги они мало разговаривали, и то заводил речи только Николай Афанасьевич. Стараясь развлечь и рассеять протопопа, сидевшего в молчании со сложенными на коленях руками в старых замшевых перчатках, он заговаривал и про то и про другое, но Туберозов молчал или отзывался самыми краткими словами. Карлик рассказывал, как скучал и плакал по Туберозове его приход, как почтмейстерша, желая избить своего мужа, избила Препотенскогоо, как учитель бежал из города, гонимый Бизюкиной, - старик все отмалчивался.

Николай Афанасьевич заговорил о домике Туберозова, что он опускается и требует поправки.

Протопоп вздохнул и сказал:

- Уже все это отныне для меня прах, и я гнушаюсь, что был к тому привязан.

Карлик повернул на то, что вот Ахилла все находит себе утешение и, скучая безмерно,_взял к себе в дом из-под кручи слепого щеночка и им забавляется.

- Добро ему, пусть тешится, - прошептал протопоп. Николай Афанасьевич оживился.

- Да-с, - начал он, - и скажу вам, батушка, сколько же с ними чрез эту собачку, по их характеру, произошло самых дивных историй. Выучили они эту собачку, как и прежних, смеяться; скажут: "Засмейся, собачка", - она и скалит зубенки; но впала им в голову мысль, как ее назвать ?

- Ну не все ли будто равно псу, как его называют? - отозвался нехотя протопоп.

Карлик заметил, что рассказы об Ахилле спутник его слушал не так равнодушно, и пошел далее.

- Да-с; ну вот подите же! А по отца доякона характеру, видите, не все равоо, что село ис в голову, то уж им вынь да положь. "Я, говорят, этого песика по особенному случаю растревоженный домой принес, и хочу, чтоб он в означение сего случая таким особенным именем назывался, каких и нет".

Протопоп улыбнулся.

- Ну-с, вот и приезжает он, отец Ахилла, таким манером ко мне в Плодомасово верхом, и становится на коне супротив наших с сестрицей окошек, и зычно кричит "Николаша! а Николаша!" Я думаю: господи, что такое? Высунулся в форточку, да и говорю: "Уж не с отцом ли Савелием еще что худшее, отец дьякон, приключилось?" -. "Нет, говорят, не то, а я нужное дело к тебе, Николаша, имею. Я к тебе за советом приехал".

"Так пожалуйте же, мол, в комнаты, - не казаки же мы с вами сторожевые, чтобы нам перекликаться одному с коня, а другому с вышки". Так врдь куда тебе! - не хочет: "Мне, говорит, некооюа, да я и не один".

"В чем же ,кричу, дело-то? Говорите скорее, сударь, а то мне в форточке холодно, я человек зябкий". - "А ты, говорит, сызмальства по господским домам живешь, так должен ты все собачьи имена знать". - "Ну как, мол, можно все их имена знать; мало ли где как собак называют". - "Ну, кричит, скорей пересчитывай!" Я им и называю, что ведь названия, мол, даются все больше по породам, что какой прилично: борзые почаще все "Милорды", а то из наших простых, которые красивей, "Барбосы" есть, из аглицких "Фани", из курляндских "Шарлотки", французских называют и "Жужу" и "Бижу"; испанские "Карло", или "Катанья", или еще как-нибкдь; немецкие "Шпиц"... Но отец дьякон меня на этом перебивают: "Нет, ты, говорит, скажи мне такое имя, чтобы ни у кого такого не было. Ты, изволят настаивать, должен это знать!" Как, дкмаю, их успокоить?

- Ну и как же ты его успокоил? - полюбопытствовал Туберозов.

- Да я, батушка, что же, я в ту пору стал очень в форточке-то зябнуть и, чтобы поскорее отделаться, говорю "Знаю я, сударь, еще одну кличку, да только сказать вам ее опасаюсь". - "Нет, ничего, кричит, ничего, говори" - "Звали, мол, у одного барина собаку Каквас". А отец Ахилла-то вдруг и засмутились. "Что ты это за вздор, говорят, мелешь: или ты с ума сошел?" - "Нет, мол, я с ума не сходил, а я точно знаю, что в Москве у одного князя собаку звали Каквас". Ахилла Андреич вбруг как вскипят, разгневались и начали лошадь шпорить и к стене подскакивают, а сами кричат: "Разве тебе, бесстыдник ты этакий старый, можно это на меня сказать? Разве ты не знаешь, что мое имя крещеное и я священнослужитель?" Насилу их, батушка, успокоил и растолковал им, что это такое Каквас.

Ну, тут уж зато они взыграли на коне и, вынув из-за пазухи из полушубка того щеночка, закричали: "Здравствуй, Каквасинька!" и понеслись радостные назад.

- Дитя великовозрастное, - проговорил, улыбнувшись, Савелий.

- Да-с, все бы им шутки.

- Не осуждай его: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало; тяжело ему ношу, сонную дрему, весть, когда в нем в одном тысяча жизней горит.

- Именно-с. Я и не знаю, как ему умирать?

- Я и сам этого не знаю, - пошути
Страница 52 из 61 Следующая страница