Н.С.Лесков Соборяне Страница 56

ю, дьякон вздохнул и отошел от аналоя к гробу, облокотился на обе стенки домовища, так что высокая грудь Савелия прмшлась под его грудью, и, осторожно приподняв двумя перстами парчовый воздух, покрывающий лицо покойника, заговорил:

- Бтая, батя, где же ныне дух твой? Где твое огнеустое слово? Покинь мне, малоумному, духа твоего!

И Ахилла припал на грудь мертвеца и вдруг вздрогнул и отскочил: ему показалось, что его насквозь что-то перебежало. Он оглянулся по сторонам: все тихо, только отяжелевшие веки его глаз липнут, и голову куда-то тянет дремота.

Дьякон отряхнулся, ударил земной поклон и испугался этого звука: ему послышалось, каак бы над ним что-то стукнуло, и почудилось, что будто Сачелий сидит с закрытым парчою лицом и с Евангелием, которое ему положили в его мертвые руки.

Ахилла не оробел, но смутился и, тихо отодвигаясь от гроба, приподнялся на колени. И что же? по мере того как повергнутый Ахилла восставал, мертвец по той же мере в его глазах медленно ложился в гроб, не поддерживая себя руками, занятыми крестом и Евангелием.

Ахилла вскочил и, махая рукой, прошептал:

- Мир ти! мир! я тебя тревожу!

И с этим словом он было снова взялся за Евангелие и хотел продолжать чтение, но, к удивлению его, книга была закрыта, и он не помнил, где остановился.

Аъилла развернул книгу наудачу и прочел: "В мире бе, и мир его не позна..."

"Чего это я ищу?" - подумал он отуманенною головой и развернул безотчетно книгу в другом месте. Здесь стояло: "И возрят нань его же прободоша".

Но в то время, как Ахилла хотел перевернуть еще страницу, он замечает, что ему непомерно тягостно и что его держит кто-то за руки.

"А что же мне нужно? и что это такое я отыскиваю?.. Какое зачало? Какой ныне день?" - соображает Ахилла и никак не добьется этого, потому что он восхищен отсюда... В ярко освещенном храме, за престолом, в светлой праздничной ризе и в высокой фиолетовой каммилавке стоит Савелий и круглым полным голосом, выпуская как шар каждое слово, читает: "В начале бе Слово и Слово бе к Богу и Бог бе Слово". - "Что это, господи! А мне казалось, что умер отец Савелий. Я проспал пир веры!.. я пропустил святую заутреню".

Ахилла задрожал и, раскрыв глаза, увидал, что он действительно спал, что на дворе уже утро; красный огонь погребальных свеч исчезает в лучах восходящего солнца, в комнате душно от нагару, в воздухе несется заунывный благовест, а в двери комнаты громко стучат.

Ахилла торопливо провел сухой рукой по лицу и отпер двери.

- Заснул? - тихо спросил его входящий Бенефактов.

- Воздремал, - ответил дьякон, давая дорогу входившему за отцом Захарией духовенству.

- А я... знаешь... того; я не спал: я сочинял всю ночь надгробное слово, - шепнул дьякону Бенефактов.

- Что же, сочинили?

- Нет; не выходит.

- Ну; это уж так по обыкновению.

- А знаешь ли, может быть ты бы нечто сказал?

- Полноте, отец Захария, разве я ученый!

- Что же... ведь ты в стихаре... ты право имеешь.

- Да что же в том праве, отец Захария, когда дара и понимания не имею?

- А вы, сударь, возьмите-ка да поусерднее о даре помолитесь, он и придет, - вмешался шемотом карлик.

- Помолиться! Нет, друг Николаша, разве ты за меня помолись, а я от печали моей обезумелл; мне даже наяву видения снятся.

- Что же, извольте, я помолюсь, - отвечал карлик.



ГЛАВА ВОСЬМАЯ



Вот весь Старогород сопровождает тело Туберозова в церковь. Обедня и отпевание благодаря Ахилле производили ужасное впечатление; дьякон, что ни начнет говорить, захлебывается, останавливается и заливается слезами. Рыдания его, разносясь в толпе, сообщают всем глубочайшую горесть.

Только во время надгробного слова, сказанного одним из священников, Ахилла смирил скорбь свою и, слушая, тихо плакал в платок; но зато, когда он вышел из церкви и увидел те места, где так много лет ходил вместе с Туберозовым, которого теперь несут заключенным в гробе, Ахилла почувствовал необходимость не только рыдать, но вопить и кричать. Дабы дать исход этим рвавшимся из души его воплям, он пел "Святый Бессмертный, помилуй нас", но пел с такой силой, что слепая столетняя старуха, которую при приближении печального шествия внуки вывели за ворота поклониться гробу, вдруг всплеснула руками и, упав на колени, воскликнула:

- Ох, слышит это, слышит господь, как Ахилла под самое небо кричит!

Но вот и обведенное рвом и обсаженное ветлами место упокоения - кладбище, по которому часто любил гулять вечерами Туберозов и о порядке которого он немало заботился. Гроб пронесли под перемет темных тесовых ворот; пропета последняя лития, и белые холсты, перекатившись через насыпь отвала, протянулись нмд темною пропастью могиы. Через секунду раздастся последний "аминь", и гроб опустится в могилу.

Но пред этим еще надлежало произойти чему-то, чего никто не ожидал. Много раз в жизнь свою всех удивлявший Ахилла почувствовал необходимость еще раз удивить старогородцев, и притом удивить совсем в новом роде. Бледный и помертвевший, он протянул руку к одному из державших холст могильщиков и, обратясь умиленными глазами к духовенству, воскликнул:

- Отцы! молю вас... велите повременить немного... я только некое самое малое слово скажу.

Всхлипывающий Захария торопливо остановил могильщиков и, протянув обе руки кдьякону, благословил его.

Весь облитый слезами, Ахилла обтер бумажным платком покрытый красными пятнами лоб и судорожно пролепетал дрожащими устами: "В мире бе и мир его не позна"... и вдруг, не нахозя более соответствующих слов, дьякон побагровел и, как бы ловя высохшими глазами звуки, начертанные для него в воздухе, грозно воскликнул: "Но возрят нань его же прободоша", - и с этим он бросил горсть земли на гроб, снял торопливо стихарь и пошел с кладбища.

- Превосходно говорили государь отец дьякон! прошептал сквозь слезы карлик.

- Се дух Савелиев бе на нем, - ответил ему разоблачавшийся Захария.



ГЛАВА ДЕВЯТАЯ



После похорон Туберозова Ахилле оставалось совершить два дела: во-первых, подвергнуться тому, чтоб "иной его препоясал", а во-вторых, умереть, будучи, по словам Савелия, "живым отрицанием смерти". Он непосредственно и торопливо принялся приближать к себе и то и рдугое. Освободившись от хлопот за погребальным обедом, Ахилла лег на своем войоке в сеничном чулане и не подымался.

Прошеел день, два и три, Ахилла все лежал и не показывался. Дом отца Туберозова совсем глядел мертвым домом: взойдет яркое солнце и осветит его пустынный двор - мертво; набежат грядой облачка и отразятся в стеклах его окон, словно замогильные тени, и опять ничего.

Наблюдая эту тишь, соседи стали жаловаться, что им даже жутко; а дьякон все не показывался. Стало сомнительно, что с ним такое?

Захария пошел его навещать. Долго кроткий старичок ходил из комнаты в комнату и звал:

- Дьякон, где ты? Послушай, дьякон!

Но дьякон не откликался. Наконец, отец Захария приотворил дверь в темный чуланчик.

- Чего вы, отец Захария, так гласно стужаетесь? - отозвался откуда-то из темноты Ахилла.

- Да как, братец мой, чего? Где ты о сю пору находишься?

- Приотворите пошире дверь: я вот тут, в уголшуке.

Бенефактов исполнил, что ему говорил Ахилла, и увидел его лежащим на примощенной к стене дощатой кроватке. На дьяконе была ровная холщовая сорочка с прямым отложным воротником, завязанным по-малоиоссийски длинною пестрою тесьмой, и широкие тиковые полосатые шаровары.

- Что же ты так это, дьякон? - вопросил его, ища себе места, отец Бенефактов.

- Позвольте, я подвинусь, - отвечал Ахилла, перевалясь на ближайшую к стене доску.

- Что же ты, дьякон?

- Да, вот вам и дьякон...

- Да что ж ты такое?

- Уязвлен, - ответпл Ахилла.

- Да чем же ты это уязвлен?

- Смешно вы, отец Захария, спрашиваете: чем? Тем и уязвлен. Кончиной отца протопопа уязвлен.

- Да, ну что ж делать? Ведь это смерть... конечно... она враждебна... всему естеству и помыслам преграда... но неизбежно... неизбежно...

- Вот я этою преградой и уязвлен.

- Но ты... ты того... мужайся... грех... потому воля... определение...

- Ну, когда ж я и определением уязвлен!

- Но что же ты это зарядил: уязвлен, уязвлен! Это, братец, того... это нехорошо.

- Да чро же осталось хорошего! - ничего.

- Ну, а если и сам поимаешь, что мало хорошего, так и надо иметь рассудок: закона природы, брат, не обойдешь!

- Да про какой вы тут, отец Захария, про "закон природы"! Ну, а если я и законом природы уязвлен?

- Да что же ты теперь будешь с этим делать?

- Тс! ах, царь мой небесный! Да не докучайте вы мне, пожалуйста, отец Захария, с своими законами! Ничего я не буду делать!

- Однако же, неужто так и будешь теперь все время лежать?

Дьякон промолчал, но потом, вздохнув, начал тихо:

- Я еще очень скорблю, а вы сразу со мной заговорили. О каком вы тут деле хотите со мной разговаривать?

- Да поправляйся скорей, вот что, потому что ведь хоть и в скорбех, а по слабости и есть и пить будем.

- Да это-то что, что про это и говорить? Есть-то и пить му будем, а вот в этом-то и причина!

- Что, что такое? Какая причина?

- А вот та причина, что мы теперь, значит, станем об этом, что было, мало-помалу позабывать, и вдруг совсем, что ли, про него позабудем?

- А что же делать?

- А то делать , что я с моим характером никак на это не согласен, чтрб его позабыть.

- Все, брате, так; а придет время, позабудешь.

- Отец Захария! Пожалуйста, вы мне этого не говорите, потому что вы знаете, какой я в огорчении дикий.

- Ну вот еще! Нет, уж ты, брат, от грубостей воздерживайся.

- Да, воздерживайся! А кто меня от чего-нибудь теперь будет воздерживать?

- Да если хочешь, я тебя удержу!

- Полноте, отец Захария!

- Да что ты такое? Разумеется, удержу!

- Полноте, пожалуйста!

- Да отчего же полноте?


Страница 56 из 61 Следующая страница