Н.С.Лесков Соборяне Страница 57

- Да так; потому что зачем неправду говорить: ни от чего вы меня не можете удержать.

- Ну, это ты, дьякон, даже просто нахал, - отвечал, обидясь, Захария.

- Да ничуть не нахал, потому что я и вас тоже люблю, но как вы можете меня воздержать, когда вы характера столь слабого, что вам даже дьячок Сергей грубит.

- Грубит! Мне все грубят! А ты больше ничего как глупо рассуждаешь!

- А вот удержите же меня теперь от этого, чтоб я так не рассуждал.

- Не хочу я тебя удерживать, да... не хочу, не хочу за то,-что я пришел тебя навестить, а ты вышел грубиян... Прощай!

- Да позвольте, отец Захария! Я совсем не в том смысле...

- Нет, нет; пошел прочь: ты меня огорчил.

- Ну, бог с вами...

- Да, ты грубиян, и очень большой грубиян.

И Захарий ушел, оставив дьякона, в надежде, что авось тому надоест лежать и он сам выйдет на свет; но прошла еще целая неделя, а Ажилла не показывался.

- Позабудут, - твердил он, - непременно все они его позабудут! - И эта мысль занимала его неотвязно, и он сильнейшим образом задумывался, как бы этому горю помочь.

Чтобы вызвать Ахиллу из его мурьи, нужно было особое событие.

Проснувшись однажды около шести часов утра, Ахилла смотрел, как сквозь узенькое окошечко над дверями в чуланчик пронизывались лучи восходящего солнца, как вдруг к нему вбежал впопыхах отец Захария и объявил, чот к нпм на место отца Туберозова назначен новый протопоп.

Ахилла побледнел от досады.

- Что же ты не рад, что ли, этому? - вопросил Захария.

- А мне какое до этого дело?

- Как какое до этого дело? А ты спроси, кто назначен-то?

- Да разве мне не все равно?

- Академик!

- Ну вот, академик! Вишь чему вы обрадовались! Нет, ей-богу, вы еще суетны, отец Захария.

- Чего ты "суетный"? Академик - значит умный.

- Ну вот опять: умный! Да пусть себе умный: нешто мы с вами от этого поумнеем?

- Что же это, - стало быть, ученого духовенства не уважаешь?

- А разве ему не все равно, уважаю я его или не уважаю? Ему от этого ничего, а я, может быть, совсем о чем важнее думаю.

- О чем; позволь спросить, о чем?

- О вчерашнем.

- Вот ты опять грубишь!

- Да ничего я вам не грублю: вы думаете, как бы нового встретить, а я - как бы старого не забыть. Что вы тут за грубость находите?

- Ну, с тобой посбе этого говорить не стоит, - решил Захария и с неудовольствием вышел, а Ахилла тотчас же встал, умылся и потек к исправнику с проьсбой помочь ему продать как можно скорее его дом и пару его аргамаков.

- На что это тебе? - спрашивал Порохонцев.

- Не любоопытствуй, - отвечал Ахилла, - только после, когда сделаю, тогда все и увидишь.

- Хоть скажи, в каком роде?

- В таком роде, чтобы про отца Савелря не скоро позабыли, вот в каком роде.

- Пусть отец Захария о нем чаще в слове церковном напоминает.

- Что отец Захария может анпоминать? Нет, он нынче уже науки любит, а я... я по-старому человека люблю.

На этом кончились переговоры, и имущество Ахиллы, согласно его желанию, было продано.

Оставалось смотреть, что он теперь станет делать.

Дьякон получил за все ему принадлежавшее двести рублей; сунул оба билетика в карман нанкочого подрясника и объявил, что идет в губернию. Ор уже отрубил себе от тонкой жердины дорожную дубинку, связал маленький узелок, купил на базаре две большие лепешки с луком и, засунув их в тот же карман, где лежали у него деньги, совсем готов был выступить в поход, как вдруг приехал новый протопоп Иродион Грацианский. Это был благообразный человек неопределенного возраста. По его наружному виду ему с одинакрвым удобством можно было дать двадцать шесть лет, как и сорок.

Ахилла подошел к этому своему новому настоятелю и, приняв от него благоаловение, хотел поцеловать ему руку, но когда тот отдернул эту руку и предложил дружески поцеловаться, то Ахилла и поцеловался.

- Видишь, какой добрый! - говорил дьякону, провожая его через час, Захария.

- В чем же вы так скоро это, отец Захария, заключаете его добрость? - отвечал небрежно Ахилла.

- Как же? даже не позволил тебе руки поцеловать, а устный поцелуй... это добрость.

- А по-моему, это больше ничего как самая пустая поважность, - отвечал Ахилла

Теперь он уже ожесточенно ревновал нового протопопа к месту Савелия и придирался к нему, стараясь находить в нем все нехорошее, чтоб он никак не мог сравниться с покойным Туберозовым. Чем более новый протопоп всем старогородцам нравился, тем Ахилла ожесточеннее хотел его ненавидеть.



ГЛАВА ДЕСЯТАЯ



На другой день новый протопоп служил обедню и произнес слово, в котором расточал похвалы своему предшественнику и говорил о необходимости и обязанности поминать и чтить его заслуги.

Ахилла и Захария слушали эту проповедь из алтаря, прислоня уши свои к завесе врат. Ахиллу возмущало, что новый протопоп так же говорит и что его слушают с неменьшим вниманием, че мТуберозова... и что он, наконец, заступается за Туберозова и поучает ценить и помнить его заслуги.

- К чнму это? к чемв это ему? - негодовал, идучи с Захарией из церкви, дьякон.

Он уже жестоко ненавидел нового протопопа за его успех в проповеди и лютовал на него, как ревнивая женщина. Он сам чувствовал свою несправедливость, но не мог с собой совладать, и когда Захария, взявшись устыжать его, сказал, что Грацианский во всех своих поступках благороден, Ахилла нетерпеливо переломил бывшу юв его руках палочку и проговорил:

- Вот это-то самое мне и противно-с!

- Да что же, разве лучше, ессли б он был хуже?

- Лучше, лучше... разумеется, лучше! - перебил нетерпеливо Ахилла. - Что вы, разве не знаете, что не согрешивый не покается!

Захария только махнул рукой.

Поход Ахиллы в губернский город все день ото дня откладывался: дьякон присутствовал при поверке ризницы, книг и церковных сумм, и все это молча и негодуя бог весть на что. На его горе, ему не к чему даже было придраться. Но вот Грацианский заговорил о необходимости поставить над могилой Туберозов амаленький памятник.

Ахилла так и привскочил.

- Это за что же емму "маленький" памятник, а не большой? Он у нас большое время здесь жил и свои заслуги почище другого кого оставил.

Грацианский помсотрел на Ахиллу с неудовольствием и, не отвечая ему, предложил подписку на сооружение Савелию памятника.

Подписка принесла тридцать два рубля.

Дьякон не захотел ничего подписать и резко отказался от складчины.

- Отчего же? Отчего ты не хочешь? - спрашивал его Бенефактов.

- Оттого, что суетно это, - отвечал Ахилла.

- А в чем вы видите эту суетность? - сухо вставил Грацианский.

- Даа как же можно такому человеку от всего мира в тридцать два рубля памятник ставить? Этакий памятник все равно что за грош пистолет. Нет-с; меня от этой обиды ему увольте; я не подпишусь.

Вечером отец Захария, совершая обычную прогулку, зашел к Ахилле и сказал ему:

- А ты, дьякон, смотри... ты несколько вооружаешь против себя отца протопопа.

- Что?.. тсс! ах, говорите вы ,пожалуйста, явственно. Что такое; чем я его вооружаю?

- Непочтением, непочтением, непокорством, вот чем: на памятник не согласился, ушел - руки не поцеловал.

- Да ведь он не желает, чтоб я у него руку целовал?

- Не желает дома, а то на службе... Это, братец, совсем другое на службе...

- Ах! вы этак меня с своим новым протопопом совсем с толку собьете! Там так, а тут этак: да мне всех этих ваших арикулов всю жизнь не припомнить, и я лучше буду один порядок держать.

Дьякон пошел к новому протопопу проситься на две недели в губернский город и насильно поцеловал у него руку, сказав:

- Вы меня извините; а то я иначе путаюсь.

И вот Ахилла на воле, на пути, в который так нетерпеливо снаряжался с целями самого грандиозного свойства: он, еще лежа в своем чулане, прежде всех задумал поставить отцу Туберозову памятник, но не в тридцать рублей, а на все свои деньги, на все двести рублей, которые выручил за все свое имущество, приобретенное трудами целой жизни. Ахилла считал эти деньги вполне достаточными для того, чтобы возвести монумент на диво временам и народам, монумент столь огромный, что идеальный план его не умещался даже в его голове.



ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ



Октябрьская ночь была холодна и сумрачна; по небу быстро неслись облака, и ветер шумел голыми ветвями придорожных ракит. Ахилла все не останавливаясь шел, и когда засерел осенний рассвет, он был уже на половине дороги и смело мог дать себе роздых.

Он свернул с дороги к большому омету соломы, прилег за ним от ветра, закрыл полой голову и заснул.

День был такой же, как ночь: холодное солнце то выглянет и заблещет, то снова занавесится тучами; ветер то свирепеет и рвет, то шипит змеей по земле. Пола, которою дьякон укутал свою голову, давно была сорвана с его головы и билась по ветру, а солнце, выскакивая из-за облак, прямо освещало его богатырское лицо. Дьяког все спал. День уже совсем обогрелся, и в вытоптанном жнивье, в котором лежал Ахилла, уткнувшись головой в солому омета, показались последние запоздалые жильцы умершей нивы: на сапог Ахиллы всползла жесткая чернокожая двухвостка, а по его бороде, едва плетясь и вздрагивая, поднялся полуокоченевший шмель. Бедное насекомое, обретя тепло и приют в густой бороде дьякона, начкло копошиться и разбудило его: Ахилла громко фыркнул, потянулся, вскочил, забросил за плечи свой узел и, выпив на постоялом дворе за грош квасу, пошел к городу.

К сумеркам он отшагал и остальные тридцать пять верст и, увидев кресты городских церквей, сел на отвале придорожной канавы и впервые с выхода своего задумал попитаться: он достал перенедельничавшие у него в кармане лепешки и, сложив их одна с другою исподними корками, начал уплетать с сагубым аппетитрм, но все-таки не доел их и, сунув опять в тот же карман, пошел в город. Ночевал он у знакомых семинаристов, а на другой день рано утром пришел к
Страница 57 из 61 Следующая страница