Н.С.Лесков Соборяне Страница 58

Туганову, велел о себе доложить и сел на коник в передней.

Прошел час и другой, Ахиллу не звали. Он уже не раз спрашивал часто пробегавшего мимо кащачка:

- Дворецкий! что ж: когда меня позовут?

Но дворецкий даже и не считал нужным отвечать мужиковатому дьякону в пыльной нанковой рясе.

Не отдохнув еще как должно от вчерашнего перехода, Ахилла начал дремать, но как дрема была теперь для него не у места, то он задумал рассеяться едою, к чему недоеденные вчера куски лепешки представляли полную возможность. Но только что он достал из подрясника остаток этих лепешек и хотел обдуть налипший к ним сор, как вдруг остолбенел и потом вскочил как ужаленный и бросился без всякого доклада по незнакомым ему роскошным покоям дома. По случаю он попал прямо в кабинет предводителя и, столкнувшись с ним самим лицом к лицу, воскликнул:

- Отцы! кто в бога верует, пособите мне! Посмотрите, какое со мною несчастие!

- Что, что такое с тобою? - вопросил удивленный Туганов.

- Пармен Семеныч! что я, злодей, сделал! - вопиял потерявшийся от ужаса Ахилла.

- Что ты, убил кого, что ли?

- Нет; я бежал к вам пешком, чтобы вы мне хорошо посоветовали, потому что я хочу протопопу памятнпк ставить за двести рублей.

- Ну так что ж? Или у тебя отняли деньги?

- Нет, не отняли, а хуже.

- Ты их потерял?

- Нет, я их съел!

И Ахилла в отчаянии поднес к глазам Туганова исподнюю корку недоеденной лепешки, к которой словно припечен был один уцелевший уголок сторублевой бумажки.

Туганов тронул своими тонкими ногтями этот уголок и, отделив его от кокри, увидал, что под ним ниже еще плотнее влип и присох такой же кусок другого билета.

Предводитель не выдержал и рассмеялся.

- Да; вот, как видите, все съел, - утверждал дьякон, кусая в растерянности ногоиь на своем сраднем пальце, и вдруг, повернувшись, сказал: - Ну-с, затем прошу прощения, что обеспокоил, прощайте!

Туганов вступился в его спасение.

- Полно, братец, приходить в отчаяние, - сказал он. - все это ничего не значит; мне в банке обменяют твои бумажки, а ты бери у меня другие и строи памятник попу Савелию, я его любил.

И с этим он подал Ахилле два новые сторублевые бидета, а его оьъедки прибрал для приобщения к фамильным антикам.

Эта беда была поправлена, но начиналась другая: надо было сочинить такой памятник, какого хотел, но не мог никак сообразить Ахилла.

Он и эту беду поверг на воззрение Туганова.

- Я хочу, Пармен Семеныч, - говорил он, - чтобы памятник за мои деньги был как можно крепкий и обширный.

- Пирамиду закажи из гранита.

Туганов велел подать себе из шкафа одну папку и, достав оттуда рисунок египетской пирамиды, сказал:

- Вот такую пирамиду!

Мысль эта Ахилле страшно понравилась, но он усумнился, хватит ли у него денег на исполнение? Он получил в ответ, что если двухсот рублей нр хватит, то Туганов, уважая старика Туберозова, желает сам приплатить все, что недостанет.

- А ты, - молвил он, - будешь строитель, и строй по своему усмотрению, что хочешь!

- Вот уж это... - заговорил было, растерявшись, Ахилла, но вместо дальнейших слов ударил покдон в землю и, неожиданно схватив руку Туганова, поцеловал ее.

Туганов был тронут: назвал Ахиллу "добрым мужиком" и предложил ему поместиться у него на мезонине.

Дьякон немедленно перешел от семинаристов на двор к предводителю и начал хлопотать о заказе камня. Он прежде всего старался быть крайне осторожным.

- Что такое? - говорил он себе, - ведь и вправду точно, куда я стремлюсь, туда следом за мной и все беспорядки.

-И он молил бога, хоть теперь, хоть раз в жизни, избавить его от всех увлечений и сподобить его исполнить предпринимаемое дело вполне серьезно.



ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ



Дьякон обошел всех известных в городе монументщиков и остановился на самом худшем, на русском жерновщике, каком-то Попыгине. Два монументщика из немцев рассердили дьякона тем, что все желали знать, "позволит ли масштаб" построить столь большую пирамиду, какую он им заказывал, отмеряя расстояние попросту шагами, а вышину подъемом руки.

Жерновщик Попыгин понял его короче: они все размерили шагами и косыми саженями, и уговорились они тоже на слове, ударили по рукам, и пирамида была заказана и исполнялась. Ахилла смотрел, как двигали, ворочали и тесали огромные камни, и был в восторге от их больших размеров.

- Вот этак-то лучше без мачтаба, - говорил он, - как хотим, так и строим.

Русский мастер Попыгин его в этом поддерживал.

Туганов выслушивал рапорты Ахиллы о движении работ и ни о чем с ним не спорил, ни в чем не противоречил. Он тешил этого богатыря памятником, как огорченного ребенка тешат игрушкой.

Через неделю и пирамида и надписание были совсем готовы, и дьякоон пришел просить Туганова взглянуть на чудесное произведение его творческой фантазии. Это была широчайшая расплюснутая пирамида, с крестом наверху и с большими вызолоыенными деревянными херувимами по углам.

Туганов осмотрел монумент и сказал: "живет"; а дьякон был просто восхищен. Пирамиду разобрали и разобранную повезли на девяти санях в Старгород. На десятых санях сзади обоза ехал сам Ахилла, сидя на корточках, в засленном тулупе, между четырех деревянных вызолоченных и обернутых рогожей херувимов. Он был в восторге от великолепия памятника, но к его восторгу примешивалось некоторое беспокойное чувство: он боялся, как бы кто не стал критиковать его пирамиды, которая была для него заветным произведением его ума, вкуса, преданности и любви к усопшему Савелию. Чтоб избежать критиканов, Ахилла решил довершить пышное сооружение как можно секретнее и, прибыв в Старгород ночью, появился только одному Захарии и ему рассказал все трудности, преодоленные им при исполнении пирамиды.

Но Ахилле не удалось собрать монумент в секрете. Разложенные на подводах части пирамиды Савелия на следующее же утро сделались предметом всеобщего внимания. Собравшиеся кучи гортжан были особенно заинтересованы сверкавшими из рогож руками и крыльями золоченых херувимов; эти простые люди горячо спорили и не могли решить, какого свойства эти херувимы: серебряные они или позолоченые?

- Серебряные и позолоченные, а в середке бриллиантами наколоченные, - разъяснил им Ахилла, в это же сасое время расталкивая сограждан, толпившихся вокруг собирателей пирамиды.

Докучали Ахилле и граждане высших сфер. Эти, как ему показалось, даже прямо нарочно пришли с злобною целию критиковать.

- Это просто я не знаю как и назвать, что это такое! Все, все, все как есть нехорошо. Ах ты боже мой! Можно ли так человека огорчать? Ну, если не нравится тебе, нехорошо, - ну, потерпи, помолчи, уважь... ведь я же старался... Тьфу! Что за поганый народ - люди!

И не самолюбивый и не честолюбивый Ахилла, постоянно раздражаясь, дошел до того, что стал нестерпим: он не мог выносить ни одного слова о Туберозове. Самые похвалы покойнику приводили его в азарт: он находил, что без них лучше.

- Что хвалить! - говорил он Бенефактоову. - Вы, отец Захария, воля ваша, легкомысленник; вы вспоминаете про него словно про молоко в коровий след.

- Да я разве что худое про него говорю?

- Да не надо ничего про него говорить, теперь не такое время, чтобы про сильно верующих спорить.

- Ишь ты цензор какой! Значит, его и похвалить нельзя?

- Да что его хвалить? Он не цыганская лошадь, чтоб его нахваливать.

- Ты совершенно, совершенно несуразный человек, - говорил Захария, - прежде ты был гораздо лучше.

С другими Ахилла был еще резче, чем с Бенефактовым, и, как все, признав раздражительность Ахиллы, стали избегать его, он вдруг насел на одну мысль: о тщете всего земного и о смерти.

- Как вы хотите-с, - рассуждал он, - а это тоже не пустое дело-с вдруг взять и умереть и совсем бог знает где, совсем в другом месте очутиться.

- Да тебе рано об этом думать, ты еще не скоро умрешь, - утешал его Захария.

- Почему вы это, отец Захария, предусматриваете?

- По сложению твоему... и уши у тебя какие... крепкие.

- Да по сложению-то и по ушам мне и самому, разумеется, пожалуй, ввек не умереть, а долбней бы добивать меня надо; но это... знаете, тоже зависит и от фантазии, и потому человек должен об этом думать.

И, наконец, дьякон впал взаправду в тягостнейшую ипохондрию, которую в нем стали и замечать, и заговорили, что он на себя смерть зовет.

С этих пор каморочка завещанного на школу протопопского дома, где до времени ютился философствующий Ахилла, сделалась для одних предметом участливого или любопытного внимания, а для других местом таинственного страха.

Протоиерей Грацианский, навестив дьякона, упрекал его за добртвольное изгнание и убеждал, что такое удаление от людей неблагоразумно, но Ахилла спокойно отвечал:

- Благоразумного уже поздно искать: он похоронен. Лекарю Пуговкину, которого дьякон некогда окунал и который все-таки оставался его приятелем и по дружбе пришел его утешить и уверять, что он болен и что его надо лечить, Ахилла вымолвил:

- Это ты, друг, правду говоришь: я всеми моими мнениями вокруг рассеян... Размышляю - не знаю о чем, и все... меня... знаешь, мучит (Ахилла поморщился и докончил шепотом) тоска!

- Ну да, у тебя очень возвышенная чувствительность.

- Как ты назчал?

- У тебя возвышенная чвствительность.

- Вот именно чувствительность! Все меня, знаешь,д авит, и в груди как кол, и я ночью сажусь и долговременно не знаю о чем сокрушаюсь и плачу.

Приехала навестить его духовная дочь Туберозова, помещица Серболова. Ахилла ей обрадовался. Гостья спросила его:

- Чем же это вы, отец дьякон, разболелись? Что с вами такое сделалось?

- А у меня, сударыня, сдеалась возвышенная чувствительность: после отца протопопа все тоска и слезы.

- У вас возвышенные чувства, отец дьякон, - отвечала дама.

- Да... грудь спирает, и все так кажется, что жить больше незачем.

- Откуда вы это взяли, что вам жить
Страница 58 из 61 Следующая страница