Н.С.Лесков Житие одной бабы Страница 14

что звонкая песня не заглушалась ничьим говором, ни многочисленным конским топотом. Видно было, что певец ездит один и ведет не более как трех лошадей.

Отличный был голос у этого певца, и чудесные он знал песни. Некоторые из них Настя сама знала, а других никогда не слыхивала. Но и те песни, которые знала она, казались ей словно новыми. Так внятно и толково выпевал певец слова песни, так гдубоко он передавал своим пением ее задушевный смысл.

Первый раз как услыхала Настя этого песельника, он пел, едучи:



Мне не спится, не лежится,

И сон меня не берет;

Пошел бы я до любезной,

Да не знаю, где живет.



Настя давно знала эту песню, но как-то тут, с этого голоса, она ей стала в голове, и долго Настя думала, что ведь вот не спится человеку и другому человеку в другом месте тоже не спится и не лежится. Пойти б тому одному человеку до другого, да... не знает он, где живет этот другой человек, что ждет к себе другого человека.



III



Все стояла весна, все были дни погожие и ночи теплые, роскошные, без луны, с одними звездочками на синем небе. Привыкла Настя к своему песельнику. Всякую ночь, как протопочет мимо ее задворка большой табун, ода и ждет и слушает, не спится ей. А вдали уж слышится звавши, полный голос. Сначала слов не слыхать, и Настя только по мотиву отличает песню, а там и слова заслышатся. Поет песельник песни и веселые, разудалые, поет и грустные, надрывающие душу. То хвалится в своей песне алой лрнтой и так радостно поет;



То-то лента! то-то лента!

То-то алая моя!

Ала! ала! ала!

Мне голубушка дала.



Словно в самом деле голубушка только что выплела из косы алую ленту да дала ему: "Носи, мол, дружок, люби меня, да мною радуйся".

А в другой раз издали Настя слышит, как поет он:



Уж ты ль, молодость,

Моя молодость!

Красота ль моя

Молодецкая!

Ты куда прошла,

Миловалася?

Не видал тебя,

Моя молодость,

За лютой змеей

Подколодною,

За своей женой,

За негодною.



И поет он эту песню как будто не оттого, что ему петь хочется, а оттого, что в самом деле лютая змея подколодная заела его и красу и молодость, и нет ему силы на нее не плакаться.

Никак Настя не могла разобрать: не то этому человеку уж очень тяжело на свете, не то весело, и поет он грустные песни с тоно только, что петь ловок и любит песни.

Была Настя все та же Евина дочка. Хотелось ей посмотреть песельника. Вышла такая светлая, лунная ночь; Настя лежала на постели, заслышала знакомую голосистую песню, оперлась на локоть и смотрит в щелку, которых много в плетневой стене, потому что суволока, которою обставляют пуньки на зиму, была отставлена. Смотрит Настя, а топот и песня все ближе, и вдруг перед самыми ее глазами показался статный русый парень, в белой рубашке с красными ластовицами и в высокой шляпе гречишником. Выехал он против Настиной пуньки и, как нарочно, остановился, обернулся на лошади полуоборотом назад, свистнул и стал звать отставшего жеребенка. "Кось! кось! кось! Беги, дурашка!" - звал парень жеребеночка, оборотясь лицом к Насриной стене. А Настя все смотрела на него в, когда он тронулся с своими лошадьми далее, подумала: "Хороший какой да румяный! Где ему горе знать?"

- Кто это у нас так хорошо песни играет? {У нас не говорят "петь песни", а "играть песни". (Прим. автора.)} - говорила как-то Настя Домне.

- Где играет? - спросила Домна.

- Да вот все в ночное ездючи.

- Кто ж его знает! Неш мало их играет? все играют.

- Нет, этот уж ловче всех, голосистый такой.

- Ловче всех, так должно, что Степку Лябихова ты слышала. Он первый песельнник по всей Гостомле считается.

Ну, Степана и Степана; больше о нем и разговоров не было.

Доминали бабы последнюю пеньку на задворках, и Настя с ними мяла. Где молодые бабы соберутся одни, тут уж и смехи, и шутки, и жированье. Никого не пропустят, не зацепивши да не подсмеявшись.

Показалась телега на гнедой лошади. Мужик шел возле переднего колеса. Видно было, что воз тяжелый.

- Эй, ты! - крикнула Домна на мужика.

- Чего? - отозвался парень.

Настя глянула на парня и узнала в нем Степана Лябихова.

- Откуда едешь? - крикнула другая баба.

- Не видишь, что ли! Муку везу.

- С мельницы?

- Ну а то ж откуда муку возят? А еще баба называешься, да не знаешь откуда муку возят, - отвечал Степан, не останавливая лошади.

- Слушай-ка! - крикнула ему опять Домна;

- Ну, чего там?

- Глянь-ка сюда.

- Да чего?

- Да глянь, небось.

- Ну! - сказал, остановись, Степан.

- Поди, мол, сюда.

Степан забросил веревочные вожжи на телегу и, не спеша подойдя к бабам, опять спросил:

- Чего вы, сороки белохвостые?

- Давно тебя, сокол ясный, не видали, - отвечала молодая солдатка Наталья.

- Соскучились, значит, по мне.

- Иссохли, малый, - смеясь, проговорила та же солдатка. - И ты иссохла??

- Да как же: ночь не ем, день не сплю, за тобой убиваюсь.

- Ах ты, моя краля милая! - принимая шутку, отвечал Степан и хотел обнять Наталью. А та, трепля горсть обмятой пеньки о стойку, обернулась и трепнула ею по голове Степана. Шляпа с "его слетела, волосы разбрылялиеь, и в них застряли клочки белой кострики. Бабы засмеялись, и Настя с ними не удержалась и засмеялась.

- Э, нет, постой, баба, это не так! - весело проговорил Степан. - Это не мадель. А у нас за это с вашим братом вот как справляются! - Степан охватил солдатку, бросил ее на мягкую кучу свежеобитой костры и, заведя ей руки за спину, поцеловал ее раз двадцать сразу в губы.

- Пусти!., мм-м, пусти, черт! - крикнула солдатка, отрывая свои губы от впившихся в них губ Степана. Но она не вырвалась, пока сам Степан, нацеловавшись досыта, пустил ее и, вставая с колен, сказал:

- Вот важно! Натешил душеньку.

- Экой мерин! - вскликнула, отряхиваясь, раскрасневшаяся солдатка и ударила Степана кулаком в спину.

- Неш так-то гожо делать? - спросила Домна.

- Что?

- Да баб-то жрнатому целовать.

- А то неш не гожо?

- Да еще при людях! Что проку при людях-то целоваться? - проговорил кто-то из баб.

- Да где ж ты ее без людей поцелуешь? - спросил Степан.

- О, болезный! Не знаешь, смотри, где. Степан засмеялся, обмахнул сбитую с него Натальею шляпу и, тряхнув русыми кудрями, сказал:

- Прощайте, бабочки.

- Прощай, - отвечали несколько женщин, с удовольствием глядя на красивогоС тепана.

- Неси тебя нклегкая! - проговорила все еще красная от крепких поцелуев Наталья.

- Эй, ты, Степан, бабья сухота! - крикнула Домна.

- Ну вас совсем, некогда! - отвечал Степан.

- Нет, постой-кась! Ты что нашим бабам спать не даешь?

Настя вспыхнула.

- Каким вашим бабам я спать не даю?

- Про то мы знаем, а ты зачем спать-то мешаешь?

- Чем я мешаю?

- Песни свои все горланишь.

- Да, вот дело-то! Степан уехал.

- Экой черт! - сказала вслед ему Наталья, обтирая свои губы.

- Что кабы на этого парня да не его горе, что б из него было! - проговорила Домна.

- А у него какое ж горе? - спросила Настя, которой не нравилась беспардонная веселость Степана.

- О-о! да уж есть ли такой другой горький на свете, как он.

Рассказали тут Насте, как этот Степан в приемышах у гостомльского мужика Лябихова вырос, как его били, колотили, помыкали им в детстве, а потом женили на хозяйской дочери, которая из себя хорь и ничего баба, а нравная такая, что и боже спаси. Словва с мужем в согласие не скажет, да все на него жалуется и чужим и домашним. Срамит его да урекает.

- Он уж, - говорила рассказчица, - один раз было убил ее с сердцов, насилу водой отлили, а другой раз, вот как последний набор был, сам в некруты просился, - не отдали, тесть перепросил, что работника в дворе нет. А теперь, - прибавила баба, - ребят, что ли, он жалеет, тоже двое ребятишек есть, либо уж обтерпелся он, только ничего не слыхать. Работает как вол, никуда не ходит, толькь свои песни поет. Это-то допрежь, как его жена допекала, так с бабами, бывало, баловался; была у него тож своя полюбовница, а нонче уж и этого не слыхать стало...

- А не слыхать! - подтердили бабы.

- Где ж его полюбовница? - спросила Настя.

- Вывели их в сибирскую губерню, на вольные степи. Туда и она пошла с своими, с семейными.

- Стало, замужняя была?

- Известно, баба: не девка же.

- Может, вдова.

- Нет, хозяин был, да она своего-то не любила, а Степку смерть как жалела.

- Да что ж жена-то его не любит, что ль? - спросила Настя.

- Не то, девушка, что не любит. Може, и любит, да нравная она такая. Вередует - и не знает, чего вередует. Сызмальства мать-то с отцом как собаки жили, ну и она так норовит. А он парень открытый, душевный, нетерпячий, - вот у них и идет. Она и сама, лютуя, мучится и его совсем и замаяла и от себя отворотила А чтоб обернуться этак к нему всем сердцем, этого у нее в нраве нет: суровая уж такая, неласковая, неприветливая.

- Вот как ты до своего мужа, - смеясь, сказала солдатка Насте.

- Приравняла! - воскликнула Домна. - Что Гришка, а что Степан. Тому бы на старой бабе впору жениться, а этого-то уж и полюбить, так есть кого.

На вешнего Николу у нас престольрый праздник и ярмарка. Весь народ был у церкви, и Настя с бабами туда ходила, и Степан там был. Степан встретился с бабами. Он нес на руках пятилетнего сынишку и свистал ему на глиняной уточке. Поздоровались они и несколкими словами перебросились. Степан был, по обыкновению, весел и шутлив. Настя видела, как он поднес сынишку к телеге, на которой сидела его жена. Насте хттелось рассмотреть Степанову жену, и она незаметно подошла ближе. Бабочка показалась Насте не дурною и даже не злою.

- Что ж ему сделается? - говорил Степан жене, стоя у телеги.

- Не надо, - отвечала жена.

Настя, оборотись спиноой, слушала этот разговор.

- Кум просит.

- Пусть просит.

- Дай хоть малого-то, коли сама не пойдешь.

- Не надо.

- Зарядила, не надо да не надо. С чего ж так не надо?

- Нечего туда малого таскать.

- Кум нам завсегда приятель.

- Тебе пьянствовать он приятель.

- Коли ж я пьянствовал? Пусти
Страница 14 из 22 Следующая страница