Н.С.Лесков Житие одной бабы Страница 17

Удавлюсь, вот что!

- О, дурак, дурак! - сказала Настя, покачав головою, с ласковым укором.

- Сядь, - произнес Степан.

- Все равно и так.

- Сядь. Неш от этого что сделается? - умолял Степан с сильным дрожанием в голосе.

Насте стало жаль Степана. Она села на заросший буйной травой рубеж, а Степан сел подле нее и, уставив в колени локти, подпер голову руками. Они долго молчали. Степан заплакал.

- Перестань, - сказала Настя и взяла его за руку.

- Чтш мне жить без тебя, - проговорил Степан сквозь слезы.

- Перестань плакать! - повторила Настя. - Ты мужик, слезы - бабье дело; тебе стыдно.

- Э! толкуй! - отвечал с нетерпением Степан.

- Все, может, пройдет.

- Как же оно пройдет? Хорошо тебе, не любя, учить, а кабы ты в мое сердце заолянула. Настя вздохнула.

- Ты вот что, Степан! Ты не попрекай меня этим, сердцем-то. Сердце ничье не видно... Что ты все о себе говоришь, а я молчу, ты с этого и берешь?

Степан поднял голову и стал слушать.

- Глупый ты, - продолжала Настя. - Я не из тех, не из храбрых, не из бойких. Хочшеь знать, я греха таить не стану. Я сама тебя люблю; может, еще больше твоего. Степан обнял Настю: она его не отталкивала.

- Да что из ней, из любви-то нашей, выйдет?

- Горе! Поверь, горе.

- Пускай и горе.

Настя положила свою руку на плечо Степана и, шевеля его русыми кудрями, сказала:

- Нет, ты слушай. Мне горе все равно. Я горя не боюсь. А ты теперь хоть кой-как да живешь. Ты мужик, твоя доля все легче моей. А как мы с тобой свяжемся, тогда-то что будет?

- Что ты захочешь.

- Право, ты глупый! Что ж тут хотеть-то? Не захочу ж я разлучить жену с мужем или отца с детьми. Чего захотеть-то?

Степан молчал.

- А в полюбовницы, как иные прочие, я, Степан, не пойду. У меня коли любовь, так на всю мою жисть одна любовь будет.

- Я тебе отцом, матерью в гробу клянусь.

- О-о, дурак! Не тронь их.

- Как ты захочешь, так все и будет. Горя я с тобой никакого не побоюсь. Хочешь уйдем, хочешь тут будем жить. Мне все равно, все; лишь бы ты меня любила.

- Чтоб не жалеть, Степан...

- Неш ты станешь жалеть.

- Я тебе сказала, и что сказала, того не ворочаю назад.

- А мне хоть умереть возле тебя, так ту ж пору рад.

Степан потянул к себп Настю. Настя вздрогнула под горячим поцелуем. Она хотела еще что-то говорить, но ее одолела слабость. Лихорадка какая-то, и истома в теле, и звон в ушах. Хотела она проговорить хоть только: "Не целуй меня так крепко; дай отдохнуть!", хотела сказать: "Пусти хоть на минуточку!..", а ниыего не сказала...



- Пора кт дворам, Настя, - сказал Степан, уяидя забелевшуюся на небе полоску зари.

Настя лежала в траве, закрыв илцо рукавом, и ничего не отвечала. Степан повторил свои слова. Настя вздрогнула, поспешно поднялась и стала, отвернувшись от Степана.

- Пойдем, - сказал Степан, - а то ребята из ночного поедут, увидят нас.

- Ах, Степа! Что только мы наделали? - обернувшись к нему, проговорила Настя. Лицо ее выражало ужас, любовь и страдание.

- Ничего, - отвечал совершенно счастливый Степан.

- Да, как же, ничего! - проговорила с нежным упреком Настя, и на устах ее мелькнула улыбка, а на лице выступила краска стыда.

Они шли молча до самого Прокудинского задворка.

- Степан! - крикнула Настя, когда они уже простились и Степпн, оставив ее, шибко пошел к своему двору.

Степан оглянулся. Настя стояла на том же месте, на котором он ее оставил.

- Поди-ка сюда! - поманула его Настя. Он подошел.

- Желанный ты мой! - проговорила Настасья, поглядев ему в глаза, обняла его за шею, крепко поцеловала и побежала к своим воротам.

Обед у Прокудиных в этот день был прескверный. Настя щи пересолила так, что их в рот нельзя было взять, а кашу засыпала такую густую, что она ушла из горшка в печке. Свекровь не столько жалела крупы или того, что жницы будут без каши, сколько злилась за допущение Настею злого предзнаменования: "Каша ушла из горшка, это хуже всего, - говорила она. - Это уж непременно кто-нибудь уйдет из дому". Бабы попробовали щей и выплюнули. "Чтой-то ты, Настасья, словно с кем полюбилась!" - сказали они, смеясь над стряпухрй. У нас есть поверье, что влюбленная женщина всегда пересолит кушанье, которое готовит.

Степан перед полдниками пришел на Пропудинский загон попросить квасу. Настя, увидя его, вспыхнул и резала такие жмени ржи, что два раза чуть не переломила серп. А Степан никак не мог найти кувшина с квастм под тем крестцом, на который ему указали бабы.

- Да что тебе, высветило, что ли? - смеясь, спрашивала Домна.

- Что высветило! Нет тут квасу, - отвечал Степан, сунувший кувшин между снопами.

Домна подошла и, удостоверившись, что кувшина действительно нет, крикнула:

- Настасья, где квас?

- Да там смотрите, - отвечала, не оборачиваясь, Настя.

- Поди сама отыщи. Нет его здесь, - проговорила Домна и стала на свою постать.

Насте нечего было делать. Она положила серп и пошла к крестцу, у которого стоял Степан.

- Ночуй нонче вон под тем крайним крестцом, - тихо проговорил Степан, когда к нему подошла раскрасневшаяся Настя.

- Где квас дел? - спросила Настя.

- Ты слышишь, что я тебя прошу-то?

- Люди смотрят.

- Да говори, что ль?

- Пей да уходи скорей.

- Будешь там?

Степан достал кувшин и стал из него пить, а Настя пошла к постаьи.

- Настя? - вопросительно кликнул вслед Степан.

- Ну, - отвечала, оборотясь к нему, Настя, с улыбкой, в которой выражалось: "Нечего допытываться, - разумеется, буду".

Степан нашел Настю и, уходя от нее утром, знал, как нужно браться за ворота Прокудинского задворка, чтобы они отворялись без скрипа.



VI



Кончились полевые работы, наступала осень с дождями, грязью, холодными ветрами и утренними заморозками. Народ работал возле домов: молотили, крыли крыши, чинили плетни. Ребята, способные владеть топором, собирались на Украину. Домнин муж тоже собирался. Прокудин отпускал старшего сына с тем, чтобы он непременно выслал вместо себя на весну домой Гришку. Бабып о утрам молотили с мужиками, а потом пряли. Степан редкую ночь не проводил на Прокудинском задворке; его и собаки Прокудинские знали; но в семье никто не замечал его связи с Настею. Как-то филиповками, утром, зашла к Насте в пуньку Варвара попросить гребня намычки чесать, поговорила и ушла. Вечером в этот день Настя сидела со всеми и пряла. Был общий разговор, в котором Настя, по сяоему обыкновению, приинимала самое незначительное участие. Но вдруг, ни с того ни с сего, она охнала, уронила нитку и, сложив на груди руки, прислонилась к стенке. Взглянули на нее, а она - красная, как сукно алое, и смотрит быстро, словно как испугалась, и весело ей.

- Что тебе? - спрашивают ее.

- Ничего, - говорит.

- Как ничего! Чего ты вскрикнула?

- Так что-то, - говорит, а сама улыбается.

Встала Настя, напилась водицы и опять села за пряжу.

Никто на это более не обращал внимания.

- Ох, Степа, - говорила ночью Настя, гладя русые кудри своего любовника. - Не знаешь ты ничего.

- А что знать-то, касатка?

- Дела большие на нас заходят.

- Аль горе какое?

- Горе не горе, а...

- Да говори толком.

Настя помолчала и, прижавшись к Степану, тихо проговорила:

- Я ведь тяжела.

- Что врешь! - воскликнул встревоженный Степан. Настя взяла его руку и приложила ладонь к своему боку.

- Что ты? - спросил Степан.

- Погоди! - ответила Нсстя, не отпуская руки. Ребенок скоро трепыхнулся в матери.

- Слышишь? слышишь? - спросила Настя.

- Слышу, - отвечал Степан. Они стали думать, что им дебать.

- Теперь думай со мной, что знаешь, - говорила она. - Я скорей в воду брошусь, а уж с мужеем теперь жить не стану.

Но в воду было незачем бросаться, потому что Степан ее любил, расставаться с ней не думал и только говорил:

- Дай сроку неделю: подумаю, посоветуюсь с кумом.

- Не надо говорить куму.

- Отчего?

- Да так.

- Он мой приятель.

Неделя была на исходе. От рядчика пришло к жене письмо, к которому было приложено письмо от Домниного мужа. Писал Домнин муж отцу, что Гришка живет в Харькове у дворнпчихи, вдовы, замест хозяина; что вдова эта хоть и немолодая, но баба в силах; дело у них не без греха, и Гришка домой идти не хочет. Настю это письмо обрадовало. Она не любила своего придурковатого мужа, но жалела его, и ей было приятно узнать, что и на его долю в свете что-то посеяно и что ему хорошо. Не так это дело принял Прокудин. Он пошел в управу и продиктовал писарю такое письмо:

"Любезному нашему сыну Григорию Исаичу кланяемся, я и мать и семейные наши и хозяйка. И посылаем мы присем с матерью его наше родительское благословение, на веки нерушимое. А дошло до нас по слуху, что живешь ты, Григорий, у какой там ни есть дворничихи в Харькиве в полюбовниках, забывши свой привечный закон и лерегию, как хозяйскому сыну и женину мужу делать грех и от людей и от господа царя небесного. Мы тебя на такое дело не учили и теперь на него благословения не даем. А есть тебе наше родительское приказание сичас же, нимало не медлимши, идти ко двору и быть к нам к розгвинам, а непозднейча как к красной горке. Нам некому пар подымать и прочих делов делать, так как брат твой в работе, с топором ушол. Если ж как ты нашей воли от разу не послушаешь, то и на глаза ты мне не показывайся. А дам я знать исправнику и по начальству, и пригонят тебя ко мне по пересылке, перебримши голову. Насчет же теперь пачпорта и не думай и не гадай, а будь ко двору честью, коли не хочешь, чтоб привели неволею".

Затем следовали поклоны и благословения.

В письмо вложили гривенник, чтоб оно не пропало, и страховым отправили на имя того же рядчика. С домашними об этом Прокудин не рассуждал, но все знали, что он требует Гришку, и не сомневались, что Гришка па этому требованию явится.

Домашним от этого было ни жарко, ни холодно, но Настю дрожь пообирала, когда она згадывала о мужнином возвращении.

- Так все, стало, хорошо? - спрашивала Настя сидевшего у нее в ногах на кровати Степана.

- Видишь сама, теперь только денег нужно раздобыться.

- А много денег-то?

- Двадцать пять рублей старым
Страница 17 из 22 Следующая страница