спал крепким, тяжелым сном. Настя все порывалась к нему подойти, да ее не пускали. "Не расходиться! не расходиться!" - кричал ундер и толкал ее в пару с другой бродяжньй.
В Дмитровке вывели утром этап и стали поверять у ворот.
- Степан Лябихшв! - крикнул делавший перекличку ундер.
- Болен, - отвечал за Степана этапный.
- Остается, стало? - спросил перекликавший.
- Оставлен, - отвечал этапный.
Этого удара Настя уж никак не ожидала. Она все-таки видела Степана, и хоть не могла с ним говорить, не могла, даже и не рассчитывала ни на какое счастье, но видеть, видеть его было для нее потребностью. А терерь нет Степана; он один, больной, без призора. Нсстя просила оставить ее; она доказывала, что они с Степаном по одному делу, что их по закону нельзя разлучать. Над ней посмеялись и повели ее.
Рассыльный станового привел Нмстю к Прокудиным сумасшедшею. Она никого не узнавала. То она сидела спустя голову, молчала и, как глухонемая, не отвечала ни на один вопрос, то вдруг пропадала, бегала в одной рубашке по подям, звала Степана и принимала за него первого встречного мужчину. Целовала, плакала над ним и звала к себе, с собою, шла куда попало и с кем попало. Были добрые люди, которые этим пользовались и даже хвалились. Жалости достойна была бедная Настя, и Степан, умерший от тифа в дмитровском остроге, был гораздо ее счастливей.
Перестали сумвсшедшую Настю считать человеком и стали называть ее не по-прежнему Настькой-прокудинской, а Настей-бесноватой.
Крылушкин узнал о Настином несчастии от Костиковой жены, которая ездила к нему советоваться о своей блоезни, и велел, чтоб ее непременно к нему привезли: что он за нее никакой платы не положит. Убравшись с поля, взяли Настю и отправили в О. к Крылушкмну.
Она не узнала ни Крылушкина, ни Пелагеи. Через год ровно наведались к Насте. Она была в своем уме. С простоты рассказали ей, что она делала в сумасшествии, принимая всех за Степана. Загоерлась бедная баба. Сначала и верила и не верила; но ей назвали Сидора, Петра, Ивана, и так все доказательно, что она перестала сомневаться. Крылушкин, узнав об этом, очень сердился, но уж было поздно. Настя считала себя величайшей грешницей в мире, изнуряла себя самым суровым постом, молилась и просила Крылушкина устроить ее в монастырь, где она находила усладц своей растерзанной душе. Игуменья душою была рада угодить Силе Иванычу и приютить Настю, да, посоветовавшись с секретарем консистории, отказалась,_потому что, по правилам, ни женатому мужчине, ни замужней женщине нельзя поступить в монастырь.
- Все мне это замужество мое везде стоит, - проговорила Настя, когда Крылушкин объявил ей отказ на ее просьбу о помещении в женский монастырь. - Буду с вами доживать век, - добавила она. - Уж никуда от вас не пойду.
- И благо, Настя. Будем жить чем бог пошлет; будем друг дтуга покоить. Спасибо, что доамшние-то не требуют, - отвечал Крылушкин.
Так она и жила. Домашние Настю к себе не требовали.
Тем временем приехал в нашу губернию новый губернатор. Прогнал старых взяточников с мест и определял новых. Перетасовка шла по всем ведомствам. Каждый чиновник силился обнаружить как можно более беспорядков в части, принятой от своего предшественника, и таким образом заявить губернатору свою благонамеренность, а в то же рвемя дать и его превосходительству возможность заявить свою деятельность перед высшим начальством.
В одну прекрасную июльскую ночь ворота крылушкинского дома зашатались от смелых ударов нескольких кулаков. Крылушкин выглянул в окно и увидел у своих ворот трое дрожек и человек пятнадцать людей, между которыми блестела одна каска. Крылушкин узнал также по воловой дуге полицмейстерские дрожки. Как человек совершенно чистый, он спокойно вышел из комнат и отпер калитку.
- Крылушкин дома? - спросил полицмейстер.
- Его, сударь, перед собой изволите видеть, - спокойно отвечал старик.
Полицмейстер смешался, ничего не сказал Крылушкину, нр, оборотясь к людям, скомандовал всем войти и ввести в двор экипажи.
Крылушкрн крикнул Насте, чтобы она подала ключ от ворот, и трое дрожек взъехали на зеленый двор Силы Ивановича.
- Пожалуйте, госиода! - отнесся полицмейстер к двум господам, из которых один был похож на англичанина, а другой на десятеричное i. - Понятые и Егоров за нами, а остальным быть здесь до приказания, - закричал он.
Два господина, шесть мещан и полицейский унтерофицер направились за полковником к крыльцу, а остальные, крикнув: "Слушаем, ашекобродие!", остались около дрожек.
- Веди, - обратился полицмейстер к Крылушкину.
- Милости просим, - отвечал старик и пошел вперед по лестнице.
В доме сделалась тревога, никто не спал, и везде зажглися свечи.
- Это что у тебя за люди? - спросил полицмейстер, указывая на стоявших в двери Пелагею и Настю.
- Одна, сударь, кухарка, а другая нездорова была, лечилась...
- Паспорта есть у них?
- Какие ж паспорта! Одна здешняя мещанка, а другая из соседнего уезда; всего за сорок верст.
- Которая из уезда?
- Вот эта, Настасья.
Полицмейстер махнул унтеру головой; тот отвечал: "Слушаю, ашекобродие!"
Перешли в зал. Полицмейстер сел, расставил ноги и не снял каски. Англичанин сел весьма благопристойно; а десятеричное i стал у клавикордов и наигрывал одною рукою юристен-вальс.
- Позвольте мне, господа, как хозяину, узнать теперь, чему я обязан вашим посещением? - отнесся Крылушкин к полицмейстеру.
- А это ты сейчас, братец, узнаешь. Ты, кажется, оратор и оператор? - сказал полицмейстер.
I улыбнулся, англичанин покраснел и насупился, а Крылушкин переспросил:
- Что изволите говорить, сударь?
- Ты лечишь?
- Лечу, милостивый государь.
- А кто тебе дал право лечить?
- Тут, сударь, такое право: ходит ко мне народ, просит помощи, а я не отказываю и чем умею, тем помогаю. Вот и все мое право. По моемв разуму, на всяком человеке лежит такое право помогать другим, чем может и чем умеет.
- X-м, этого недостаточно, - прлговорил англичапин, потянувшись на стуле и глядя на носки своих сапог. - Надо иметь диплом, для того чтобы лечить.
- Это, сударь, кто доктором слывет, действительно так: а кто по-простонародью простыми травками да муравками пользует, так у нас и отроду-родясь про эти дипломы не слыхано. Этак во всякой деревне и барыне и бабке, которая дает больному лекарствица, какого знает, надо диплом иметь? Что это вы, сударь! Пока человек лекаря с дипломом-то сыщет, его уж и в поминанье запишут. Мы впросте помогаем, чем умеем, и только; вот и все наши дипломы.
- Вы не то же самое, что деревенская лекарка. Та подает пособие скорое, до прибытия врача; это всякому позволено. А вы лечите болезни хронические, - проговорил англичанин.
- Какие-с?
- Хронические, застарелые.
- А точно, лечу-с. Вылечивал много болезней, от которых не только здешние, но и столичные доктора отказывались.
Англичанин улыбнулся.
- Вы принимаете больных не только соседних, но вон вы сами сказали, что у вас есть больная даже и из уезда.
- Действительно-с. У меня бывают больные из разных мест, и даже из Москвы. Благодсрю моего бога, люди кое-где знают и верят.
- А объявляешь ты своевременно о приезжих полиции? - спросил полицмейстер.
Крылушкин взглянул на него и, ничего не отвечая, опять отнесся к англичанину с вопросом:
- Вы, милостивый государь, верно, доктор?
- Я инспектор врачебной управы.
- Конечно, в университете воспитывались?
Англичанин смешался и отвечал:
- Да.
- Это и видно.
- Почему же вы это заметилии? - спросил, улыбаясь, англмчанин.
- Да вот, сударь, умеете с людьми говорить. Я ведь стар уже, восьмой десяток за половину пошел. Всяких людей видал. Покойнику государю, Александру Павловичу, представлялся и оббаскан словом от него был. В целом городе, благодарение богу, известен не за пустого человека, и губернаторы, и архиереи, и предшественники вот его высокоблагородия не забывали, как меня зовут по имени и по батюшке.
Полицмейстер сконфузился, англичанин взглянул на него и стал опять смотреть на свои сапоги, улыбнулось, а Крылушкин взял стул и, подвинув его под себя, проговорл:
- Извините,_господа! Старые ноги устают.
- Сделайте милость, - поспешно отвечал англичанин и опять закраснелся.
Все не знали, что им делать. Крылушкин вывел их из затруднения.
- Что ж, господа чиновники, не имею чести знать вас по именам: обыск угодно произвести? Все молчали.
- Ведь это что же! Ваше дело подначальное. Обижаться на вас нечего. Извольте смотреть, что вам угодно.
- Позвольте паспорты ваших больных? - спросил полицмейстер.
- Я уж вам докладывал, сударь, что у меня нет никаких паспортов. Все мои теперешние больные люди обапольные, знаемые. А вот это, что вы изволили видеть, - обратился он к инспектору и понижая голос, - так привезена была в совершенном помешатрльстве рассудка. Какой же от нее паспорт было требовать?
- Это не отговорка, - сказал полицмейстер.
- Да я, кажется, сударь, и ни от чего не отговариваюсь. Все как оно есть, так вам и докладываю. Милуйте, жалуйте, за что почтете.
- Покажите ваших больных.
- Господин доктор! нельзя ли вас просить одних пройти со мною. Вы знаете, нездорового человека все тревожит. Особенно простого человеека, непривычного к этому.
- Да, да, - торопливо проговорил англичанин. - Я вас прошу не беспокоиться. Я завтра днем к вам заеду.
- Очень ценю ваше доверие, - отвечал Крылушкин с вежливым поклоном, на который англичанин отвечал таким же поклоном.
- Вот лекарства мои, не угодно ли обревизовать?
- Это по вашей части, - заметил полицмейстер, обращаясь к i и напоминая Сквозника-Дмухановского в сцене с Гюбнером.
- Та, - отвечало i, тоже напоминая Гюбнера в сцене с Сквоэником-Дмухановским.
Травы все оказались безвредными. Забрали только несколько порошков, опечатали их и составили акт, к которому за неграмотных понятых подписался полицейский служитель из евреев.
Полицмейстер отвел англичанина в сторону и долго очень горячо с ним разговаривал. Англичанин, по-видимому, не мог убедить полицмейстера и тоже выходил из себя. Наконец он пожал плечами и сказал довольно громко: "Ну, есши вам угодно, так я вас прошу об этом в личное для меня одолж
Страница 20 из 22
Следующая страница
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 ]
