Н.С.Лесков Житие одной бабы Страница 3

ся от прямого ответа.

- Пустяки, пустяки, а иной раз, гляди, на экую штуку наскочишь. Я это тебя ж пожалеючи говорю.

- Ты вот что, Матвеич! Ты не михлюй, а говори делг: хочешь али не хочешо компанию опять иметь?

- Да не гожо, чудак ты этакой!

- Стало, не хочешь?

- Вот пристал!

Костик поднялся, взял с лавки шапку и сказал:

- Ну, на том прощенья просим, Исай Матвеич!

- Постой! Куда ты? - крикнул Прокудин.

- Ко двору пора.

- Постой, сичас Гришка придет, пойдем повечеряем; хоть выпьем по крайности вместе.

- Нет, пойду ко двору.

- Экой неуломный!

- Прощай!

Костик ушел и целую неделю на приходил к Прокудину. Проокудин пустил в ход маслобойню и закупал богатой рукой коноплю. Костик все это слышал и бесился. Масло стояло высоко, а коноплю Прокудин забирал без цены: барыши впереди были страшные. Думал было Костик обратиться к кому-нибудь другому из мельников, да все как-то не подходило, и капитала ему всем не хотелось оказывать. А барыши Прокудинские ему в горле стояли. Прокудин тоже боялся, чтобы Костик не подаударил своего капитала кому другому, и не спускал его с глаз. Капиталу у Прокудина тоже невесть что было в сборе; он только нарочно подзадоривал Костика боольшими запупками конопли, а в деньгах на оборот крепко нуждался. Костик же этого никак сообразить не мог и все думал, что Прокудин, должно быть, обогрел его при прошлогоднем расчете, и еще больше сегдился.

Прошло этак дней восемь, мужички тащили к Прокудину коноплю со всех сторон, а денег у него стало совсем намале. Запрег он лошадь и поехал в Ретяжи к куму мельнику позаняться деньгами, да не застал его дома. Думал Прокудин, как бы ему половчее обойтись с Костиком? А Костик как вырос перед ним: ведет барских лошадей с водопою, от того самого родника, у которого Настя свои жалостные песни любила петь. Завидел Прокудин Костика и остановил лошадь.

- Здравствуй, - говорит, - Борисович!

- Здравствуй! - отвечал Костик.

- Что тебя не видать?

- Зачем видеть-то?

- Как зачем? Неш все по делу! Можно, чай, и так повидаться.

- Некогда, дядя! - и Костик дернул лошадей.

- Слушай-кась! Постой! - крикнул Прокудин,

- Чего?

- Да вот чио! Ты побывай ко мне.

- Ладно.

- Нет, неправда побывай.

- За коис лядом?

- Дело есть.

- Полно шутки шутить!

- Нет, право-слово, дело есть.

- А дело есть, так говори.

- Что тут за разговор на улице.

- Пойдем в избу.

- Бревен там лишних много, в вашей избе-то. Побывай ко мне сегодня. А то, малый, жалеть опосля будешь.

- Да какое там дело?

- Ну, какое дело! Приходи, так узнаешь. Костик ничего не ответил и повел лошадей; Прокудин тоже хлопнул вожжой и пшехал ко двору.

Поужинал Костик, надел тулуп и пошел к Прокудину. Все уж спали; он стукнул в окно масляницы; Прокудин ему отпер. Костик, не поздоровавшись, сел и спросил:

- Ну, какое там дело?

- Погоди, прыток больно. Вот выпьем да капусткой закусим, тогда и дело будет.

Выпили и закусили.

- У меня, брат, нынче все как-то живот болит, - сказал Прокудин.

- Ты говори, дело-то у тебя какое до меня? - отвечал Костик.

- Такое дело, что жаль мне тебя, старого друга: вот какое дело!

- Благодарим, - отвечал Костик совершенно серьезно.

- Право.

- Да я ж тебя и благодарю.

- Хоть мне и не надобен твой капитал и не под руку он мне, - сла-ть гоподи, свой достаток есть, - ну, одначе, вижу, что надо тебя приютить в товарищи.

Костик молчал. Он смекал, что Прокудин что-то надумал.

- Выпьем-ка по другому, - сказал Прокудин. Выпили.

- Еще одну.

И еще по одной выпили.

- Только вот чтт, - сказал Прокудин.

- Что?

- У меня есть до тебя просьба. Да вряд, парень, сослужишь.

- Говори, какая такая просьба?

- А если как сослужишь, то не то, что то есть вот эта конпания, - это: тьфу! (Прокудин плюнул), - а по гроб жизни тебя не забуду. Что хочешь, во всем тебе не откажу.

- Да говори, говори.

- Словом скажу: считаться не будем, как увлужишь.

- Да полно калякать-то: говори, в чем дело. Прокудин воззрился в Костика, помолчал и потом тихонько сказал:

- Парня хочу женить.

- Ну.

- Невесту надоть достатть.

- Что ж, есть на примете, что ли?

- Есть.

- Девка?

- 3намо, девка.

- Знамо! А может, вдова.

- Девка.

- За, чем же дело стало?

- Да за тобой.

- Как за мной?

- Гришутка парень смирный да непоказной. Из наших ему невест не выберешь: все сорви-головы девки.

- Стало, из чужих насмотрел?

- Из чужих.

- Дальняя, откуда?

- Нет, сблизу. Да не в том штука. А тебя надо просить: ты парень ловкой; без тебя этого дела не обделаешь.

- Да чия ж такая будет эта девка?

- А вот выпьем, да и скауж.

Выпили по четвертому стакану. В голове у Костика заходило. Он закурил трубку и спросил:

- Ну, чья?

- Да что, брат! не знаю, и говорить ли? И тебе, должно, этому делу не помочь. А уж уважал бы я тебя; то есть вот как бы уважал, что на век бы ты пошел. Только что нет, не сдействуешь ты, - говорил Прокудин, выгадывая время, чтобы Костика покрепче разобрало вино и жадность. - А ты ловок, шельма, на эти дела!

- Да говори! - крикнул Костик. - Знаю я эту девку, что ли?

- Знаешь, - отвечал, прищуривая глаза и улыбаясь, Прокудин.

- Кто ж она такая?

- Честная девка.

- Честная! да откуда?

- Из хорошей семьи, из разумной.

- Как ее звать?

- Настасьею. Догадался, что ли? А по батюшке Борисовной, коли уж ты нонеча недогадлив стал.

Костик захохотал.

- Это-то дело! - вскрикнул он. - Ну, дело! Это дело все равно что сделано.

- Ой?

- Разумеется.

- Не врешь, парень? - проговорил Прокудин, улыбаясь и наклоняясь к Костику.

- Разводи толковище-то!

Они поцеловались, и еще по стакану выпили, и еще, и еще, и так весь штоф высуушили. Не мог Костик нарадоваться, что этим дело разъяснилось. Он все дмуал, что не имеет ли Прокудин какого умысла принять его не в половину, а на малую часть или не загадает ли ему какого дела опасного. С радости все целовался пьяный брат, продавши родную сестру за корысть, за прибытки.



III



Костик недолго собирался. На другой же день он вызвал сестру в чулан и объявил ей свою волю. Девка так и ахнула.

- Это за гугнявого-то? - спросила она. - Что это вы, братец! шутите?

- Не шучу, а ты пойдешь за него замуж. Сегодня Прокудин господам деньги взнесет.

- Я не пойду, братец, - тихо отвечала робкая Настя; а сама как полотно белая стала.

- Что-о? - спросил Костик и заскрипел зубами. - Не пойдешь?

- Не могу, братец, - отвечала Настя, не поднимая глаз на брата.

- С чего это не могу? - опять спросил Костик, передразнивая сестур на слове "не могу".

Настя молчала.

- Говори, черт тебя абдери! - крикнул Костик.

Настя все молчала.

- Стой же, девка, я знаю, что с тобой делать!

- Не сердитесь, братец.

- Говори: отчего не пойдешь за Григория?

- Противен он мне; смерть как противен!

- Н-да! Вот оно штука-то! Ну, это вздор, брат. С лица-то не воду пить. Это не мадель - баловаться.

- Братец! Голубчик мой! Вы мне наместо отца родного! - крикнула Настя и, зарыдав, бросилась брату в ноги. - Не губите вы меня! Зреть я его не могу: как мне с ним жить?..

- Молчать! - крикнул Костик и, оттолкнув сестру ногою в угол чулана, вышел вон. А Настя, как толкнул ее брат, так и осталась на том месте, оперлася рукой о кадушечку с мукой и все плакала и плакала; даже глаза у нее покраснели.

- Что тебе, Настюша? - спросила ее Алена.

- Ох, невестушка милая! что они со мной хотят делать: за Гришку за Прокудина хотят меня выдать; а он мне все равно что вон наш кобель рябый. Зреть я его не могу; как я с ним жить стану? Помоги ты мне, родная ты моя Аленушка! Наставь ты меня: что мне делать, горькой? - говорила Настя, плачучи.

Стала Алена и руки опустила. Смерть ей жаль было Насти, а пособить она ей ничем не придумала; она и сама была такая же горькая, и себе рады никакой дать не умела. Села только да голову Настину себе в колена положила, и плакали вдвоем. А в чулане холод, и слезы как падают, так смерзнут.

Костик тем временем переговорил с матерью и с барыней. Мать только спросила: "Каков парень-то, Костюша?" Костик расхвалил Гришку; сказал, что и непитущий и смиренник. "Ну и с богом; что ж косою-то трепать в девках!" - отвечала Петровна. Ей и в ум не пришло, что Настя этого гугнявого и лопоухого смиренника "зреть не может"; что он ей "все равно что рябый кобель", который по двору бегал. Как ее выдавали замуж, так и она выдавала дочь. Только бы "благословить под святой венец". А барыня и еще меньше толковала. Запросила она за девку шестьдесят пять рублей, а сошлись на сорока, и тем дело покончили, и рукобитье было, и запои, - и девки на девичник собрались. Свадьба должна была быть сейчас после крещенья. Недели с три всего оставалось Насте прожить своим житьем девичьим.

Всегда Настя была добрая и кроткая, а тут, в эти три недели, совсем точно ангел небесный стала. И жалкая она такая была, что смоттеть на нее никак нельзя: словно тень ее ходит, а ее самой как нет, будто душечка ее отлетела. Лицо стало такое длинное да бледное, какк воск, а черные волосы еще более увеличивали эту бледность. Только матеоинские агатовые глаза горели скрытым внутренним огнем и выражали ту страшную задавленность, которая не давала Насте силы встатл за самое себя. По ночам она все не спала, все ей что-то чудилось. То, бывало, побежит к матери, то бросится в госпоодскую детскую. Там две барышни маленькие спали: одна из них, Машенька (царство ей небесное, умерла уже она), была любимица Настина. Ей всего шестой годочек шел, да понятливая была девочка и чувствительная. Бывало, если отец на кого крикнет или вздумает кого розгами наказывать, по тогдашним порядкам, так она, как ястребок маленький, так перед отцом и толчется: "Плясти, папа! плясти для меня! Я плакать буду, плясти, папочка!" А сама уж в пять ручьев плачет. Так, бывало, и отмолит от наказанья. Все ее люди любили в дворе: "Это наша застоя!" - говорили, бывало. Всякий ее на руки хотел взять,
Страница 3 из 22 Следующая страница