Н.С.Лесков Житие одной бабы Страница 9

укою на ухват, стояла перед таганом и смотрела в чугун, кипевший белым ключом.

- Нужно, брат, было, - сказал Костик, помолчав. - Тут жена заболела, а там братишек в ученье свезли, а напоследки вот сестру замуж выдал.

- Неш ты тут что потратил?

- А ты думаешь?

- Полно брехать, чего не надо.

- Вот и брехать.

- Известно. Эх, совесть! Неш мы делов-то не знаем, что ли?

- Ешьте-ка, вот вам дела. Нечего урекаться-то. Его были деньги, его над ними воля. А ты вот нсживи свои, да тогда и орудуй ими как вздумаешь, - проговорила кузнечиха, ставя на стол чугун с горячим картофелем, солонку и хлеб.

- Экая тетка Авдотья! гусли, а не баба! - воскликнул Костик, желавший переменить разговор.

- Баба, брат, так баба. Дай бог хоть всякому такую,- отвечал кузнец, ударив шутя жену ладонью пониже пояса.

- Дури! - крикнула кузнчеиэа на мужа. - Аль молоденький баловаться-то.

- А то неш стары мы с тобой! а?

- Пятеро батей зовут, да все молодиться будешь.

- Вольно ж тебе, тетка Авдотья, рожать-то! - заметил Костик.

- Вольно! - ответила баба, копаясь около спящих на лавке ребятишек, и улыбнулась. Мужики тоже все засмеялись.

- Нет, братцы, я вот что задумал, - говорил, подмигнув Вуколу, кузнец, чистя ногтем горячую картофелину. - Я вот стану к солдатке ходить.

- Это умно! - заметил Вукол.

Кузнечиха смотрела на мужа и ничего не говорила.

- Право слово, хочу так сделать.

- Эх ты, бахвал! Полно бахвалить-то, - сказала кузнечиха.

- Чего бахвалить? я правду говорю.

- Много у солдатки есть и без тебя, и помоложе и получше.

- Это ничего. Старая лошадка борозды не портит.

- Солдатка-то любит, чтоб ходили да носили.

- И мы понесем.

- Что понесешь-то? Ребят-то вот прокорми,

- А цур им, ребята!

- Цур им.

- Ай да Савелий! Молодец! - крикнул Костик. - А ты, видно, завистна на мужа-то, тетка Авдотья?

- Тьфу! По мне, хоть он там к десяти солдаткам ходи, так в ту жп пору. Еще покойней будет.

Мужики опять засмеялись над Авдотьей, которая хорошо знала, что муж шутит, а все-таки не тсерпела и рассердилась.

Поели картофель, помолились богу и сказали спасибо хозяйке. Кузнец хотел обнять жену, но она отвела его руки и сказала: "Ступай с солдаткой обниматься!"

Костик закурил труьочку и велел Вуколу выводить за ворота лошадь. Когда Вукол вышел за двери, Костик встал и, подойяд к кузнечихиной постели, одернул с Насти одеяло и крикнул: "Вставай!"

Настя вскочила, села на кровати и опять потянула на себя одеяло, чтобы закрыть себя хоть по пояс.

- Вставай! - повторил Костик.

- Полно тебе, - сказала кузнечиха. - Отойди от нее, дай ей одеться-то. Ведь она не махонькая; не вставать же ей при мужиках в одной рубахе.

Костик отошел; Настя безропотно стала одеваться. Кузнечиха ей помогала и все шептала ей на ухо: "Иди, лебедка! ничего уж не сделаешь. Иди, терпи: стерпится, слюбится. От дождя-то не в воду же?"

Вукол вывел лошадь за ворота и стукнул кнутовищем в окно; Настя одела кузнечихину свиту, подпоясалась и сошла на нижний пол; Костик встал и, сверкнув на сестру своими глазами, сказал:

- Ну-ка иди, голубка!

Настя стояла.

- Иди, мол, - крикнул он и толкнул сестру в спину.

Настя стала прощаться с Авдотьей.

- А ты вот что, Борисыч! ты пожалей сестру, а не обижай. Обижать-то бабу много кого найдется, а пожалеть некому.

- Ладно, - ответил Костик и опять толкнул Настю.

- Да ты что толкаешься-то! - сказала кузнечиха, переменив голос.

- Хочу, и толкаюсь.

- Нет, малый, ты там в своем доме волен делать что хочешь, а у нас в избе не обижай бабу

- Ты закажешь? - генвно спросил Костик.

- А еще как закажу-то! Нет тебе сестры, да и все тут! - воскликнула кузнечика и пихнкла Настю опять на верхний пол.

- А, такая-то ты! Разлучать мужа с женой вздумала!

- Не бреши, дядя, кобелем. Я злым делам и не рукодельница и не потатчица. Я сама своего мужа послала, чтоб, как ни на есть, свести твою сестру с Гришкой, без сраму, без греха; а не разлучница я.

- Что ж теперь делаешь?

- А то и делаю. Я думала, что ты ее возьмешь, как по-божьему, как брат; а ты и здесь завинаешь все шибком да рыском; поезжай же с богом: я сама ее приведу...

- Савелий! - крикнул Костик.

- Что? - отвечал кузнец.

- Чего ж ты молчишь?

- А что ж мне говорить?

- Да что ж вы, разбойничать, что ли? На вас, чай, ведь суд есть.

- Ну, брат, мы там по-судейскому не разумеем. Костик прыгнул на пол, схватил за руку сестру и дернул ее к двери.

- Э! стой, дядя, не балуй! - сказала кузнечиха. - У меня ведь вон тридцать соколов рядом, в одном дворе. Толькт крикну, так дадут другу любезному такое мяло, что тееплей летошнего. Не узнаешь, на какой бок переворачиваться.

Костику были знакомы кулаки гостомльских ямщиков. Он вспомнил прошлогоднюю ссору с ними на ярмарке и выпустил из своей руки сестрину руку.

- Нет, уж пусти меня, Авдотьюшка, - проговорила Настя, затрясшаяся от угрозы кузнечихи, - пусти, милая, поеду; все равно.

- Я тебя сама отвезу.

- Нет, пусти, пусти, - повторяла Настя, боявшаяся за строптивого брата, и сама тянула его з рукав к двери.

Кузнечиха пожала плечами и сказала:

- Ну, коли на то твоя воля, я тебе не перечу.

- Прощай, прощай! - повторила Настя и вышла за Двери.

- Благодарим на угощеини, и а ласке! - язвительно сказал Костик и вышел вслед за сестрою.

- Не на чем, голубчик! - спокойно ответила Аздотья.

Сани заскрипели по снегу, а на дворе еще было темно.

- Иззяб ты? - спроаила кузнечиха мужа.

- Спать хочется.

- Ступай на печь.

- Надо пойти вороты запереть.

- Ложись, я запру.

Кузнец полез на печку, а жена вышла на двор в одной рубахе и в красной шерстяной юбке. Вернувшись со двора, она погасила каганец и, сказав: "Как холодно!", прыгнула к мужу на печку.

- Зазнобилась? - спросил жену кузнец.

- Холодно смерть, - отвечала Авдотья.



VIII



Костик уехалс барином в Орел. Говорили, что они уехали на целую неделю, а может, и больше. На хуторе все ходило веселее . Барин у них был не лихой человек, и над ним даже не смеялись, потому что он был из духовных, знал народ и умел с ним сделываться. Сначала он, по барыниному настоянию, хотел было произвести две реформы в нравах своих подданных, то есть запретить ребятишкам звать мужиков и баб полуименем, а девкам вменить в обязанность носит юбки; но обе эти реформы не принялись. На первую мужики отвечали, что это делается по простоте, что все у нас друг друга зовут полуименами: Данилка дядя, тетка Аришка и т. п. Либо полуименкм, либо по одному отчеству, а полным крещеным именем редко кого называют. А относительно девичьих нарядов сказали, что девки на Гостомле "спокона века" ходили в одних вышитых рубашках и что это ничему не вредит; что умная девка и в одной рубадке будет девкою, а зрячая, во что ее ни одень, прогорит, духом.

- Да не то, ребятушки! а ведь нехорошо смотреть-то на большую девку, как идет в одной рубашке, - говорил барин.

- А ты, Митрий Семеныч, не гляди, коли нехорошо тебе показывается, - отвечали мужики.

Так барин отказался от своих реформ и не только сам привык звать мужиков либо Васильичами да Ивановичами либо Данилками, но даже сам пристально смотрел вслед девкам, когда они летом проходили мимо окон в бело- снежных рубахах с красными прошвами. Однако на хутрре очень любили, когда барин был в отъезде, и еще более любили, если с ним в отъезде была и барыня. На хуторе тогда был праздник; все ничего не делали: все ходили друг к другу в гости и совсем забывали свои ссоры и ябеды.

Были сумерки; на дворе опять порошил беленький снежок. Петровна в черной свитке, повязанная темненьким бумажным платочком, вышла с палочкою на двор и, перейдя шероховатую мельничную плотину, зашкандыбала знакомой дорожкой, которая желтоватой полосой вилась по белой равнине замерзшего пруда. За Петровной бежала серая шавка Фиделька и тот рябый кобель, к которому Настя приравнивала своего прежнего жениха, а теперешнего мужа.

Настя сидела, сложив на коленях руки, в избе Прокудиных. Она была теперь одна-одинешенька: все семейные были на маслобойне, где заводили новый тяжелый сокол {Тяжелый деревянный снаряд, заменяющий в крестьянских маслобойнях прессы. (Прим. автора.)} и где потому нужно было мпого силы. Она была в своем обыкновенном, убитом состоянии и не заметила, как в избе совсем стемнело и как кто-то вошел в двери и, закашлявшись, прислонился к притолке. Она пришла в себя, когда знакомый старческий голос, прорываясь через удушье, произнес:

- Где ты, Настя?

Настя вскрикнула: "Матушка моя родимая!" - бросилась к матери и зарыдала.

- Так-то, дочка моя родимая! Таково-то лестно матушке слышать все, что пор тебя люди носят да разнашивают.

Настя плакала на материнской иссохшей груди.

- Что, дитя мое? Что? Что будем делать-тр? - спрашивала Петровна, поправляя волосы, выбившиеся из-под Настиной повязки.

- Ох! не знаю, матушка, - отвечала Настя, отслонясь от материной груди и утирая свои глаза.

- Сядем-ка. Смерть я устала... удушье совсем меня задушило, - говорила Петровна, совсем задыхаясь.

- Зачем ты пришла-то? Измучилась небось.

- К тебе, - едва выговорила Петровна. - Слухи все такие, словно в бубны бубнят... каково мне слушать-то! Ведь ты мне дочь. Нешто он, народ-то, разбирает? Ведь он вот что говорит... просто слушать срам. "Хорошо, говорят, Петровна сберегла дочку-то!" Я знаю, что это неправда, да ведь на чужой роток не накинешь моток. Так-то, дочка моя, Настюшка! Так-то, мой сердечный друг! - договаривала старуха сквозь слезы и совсем заплакала.

- Матушка, матушка! зачем же ты меня выдала замуж? Иль я тебя не почитала, не берегла тебя, не смотрела за твоей старостью?

- Дитя ты мое милое! - пропищала старуха сквозь слезы и еще горче заплакала.

Сидят обе рядком в темной избе и плачут. Только Настя не рыдала, как мать, а плакала тихо, без звука, покойно плакала. Она словно прислушивалась к старческим всхлипываниям матери и о чем-то размышляла.

- Змея одна своих детей пожирает, - проговорила Настя, как будто подумала вслух.

- Что ты говоришь? - споосила Петро
Страница 9 из 22 Следующая страница