LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 16

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    ть, -- говорят, нельзя определить момента, когда и отчего чувство зарождается, -- а можно ли определить, когда и отчего оно гаснет? Приходит... уходит. Дружба придет, а потом уйдет. Всякая привязанность также: придет... уйдет... Не удержишь. Одна любовь!.. та уж...`` -- ``придет и уйдет``, -- отвечал утомленный мозг, решая последний вопрос вовсе не так, как его хотело решить девичье сердце Женни.

    Но сердце ее не слыхало этого решения и тихо билось в груди, обещавшей кому-то много-много хорошего, прочного счастья.



    Глава двадцать пятая. ДВА ВНУТРЕННИХ МИРА 1

    Как всегда бывает в жизни, что смиренными и тихими людьми занимаются мрньше, чем людьми, смело заявляющими о своем существовании, так, кажется, идет и в нашем романе. Мы до сих пор только слегка занимались Женни и гораздо невнимательнее входили в ее жизнь, чем в жтзнь Лизы Бахаревой, тогда как она, по плану романа, имеет не меньшее право на наше внимание. Мы должны были в последних главах показать ее обстановку для того, чтобы не возвращаться к прошлому и, не рисуя читателю мелких и неинтересных сцен однообразной уездной жизни, выяснить, при каких декорациях и мотивах спокойная головка Женни доходила до составления себе ясныъ и совершенно самостоятельных понятий о людях и их деятельности, о себе, о сворх силах, о своем призвании и обязанностях, налагаемых на нее долгом в действительном размере ее сил. Наконец мы должны теперь, хотя на несколько минут, еще ближе подойти к этой нашей героине, потому что, едва знакомые с нею, мы скоро потеряем ее из виду надолоо и встретимся с нею уже в иных местах и при иных обстояттельствах.

    В своей чересчур скромной обстановке Женни, одна-одинешенька, додумалась до многого. В ней она решила, что ее отец простой, очень честный и очень добрый человек, но не герой, точно так же как не злодей; что она для него дороже всего на свете и что потому она станет жить только таким образом, чтобы заплатить старику самой теплой любовью за его любовь и осветить его закатывающуюся жизнь. ``Все другое на втором плане``, -- думала Женни.

    Уездное общество было ей положительно гадко, и она весьма тщательно старалась избегать всякого с ним сближения, но делала это чрезвычайно осторожно, во-первых, чтобы не огорчить отца, прожившего в этом обществе свой век, а во-вторых и потому, что терпимость и мягкость были преобладающими чертами ее доброго нрава. Кружок своих близких людей она тоже понимала. Зарницын ей представлялся добрым, простодушным парнем, с которым можно легко жить в добрых отношениях, но она его находила немножко фразером, немножко лгуном, немножко человеком смешным и до крайности флюгерным. Он ей ни разу не приснилсяя ночью, и она никогда не подумала, какое впечатление он произвел бы на нее, сидя с ней tete-a-tete (Наедине (фр.)) за ее утренним чаем. Дьякона Александровского и его хорошенькую жену Жеени считала очень добрыми людьми, и ей было бы больно всякое их несчастие. Доктора она отличала от многи. Никто из близких уезбных знакомых не рисовался так часто над туманной пеленою луга. Говорят, подлость есть сила. Надо прибавить: скандал тоже есть сила. Особенно скандал известного рода есть сила у женщин, и притом у самых лучших, у самых теплых женщин. Доктор был кругом оскандализирован. В него метали грязью и плуты и дураки, среди коорых он грызся с судьбою. Его не упрекали темными деяниями по службе. Он постоянно сам рассказывал, что ему без взяток прожить нельзя, но не из этих взяток свивался кнут, которым хлестала его уездная мораль. Напротив, и исправник, и судья, и городничий, и эскадронный командир находили, что Розаонв ``тонер``, что выражало некоторую, так сказать, пренебрежительность доктора к благам мира сего и неприятную для многих его разборчивость на род вятки. Доктор брал десятую часть того, что он мог бы взять на своем месте, и не шел в стачки там, где другим было нужно покрыть его медицинскою подписью свою юридически-административную неправду. Мстили ему более собственно за эту строптивую черту его хврактера, но поставить ее в прямую вину доктору и ею бить его по чем ни попало было невозможно. Один чиновный чудак повел семью голодать нп литературном запощеванье и изобразил ``Полицию вне полиции``; надворный советник Щедрин начал рассказывать такие вещи, что снова прошел слух, будто бы народился антихрист и ``действует в советницком чине``. По газетам и другим журналам закопошились обличители. Неловко было старым взяточникам и обиралам в такое время открыто говорить доктору, что ты подлец за то, что ты не с нами, и мы тебе дадтм почувствовать. Нужно было стегать доктора другим кнутом, и кнут этот не замедлили свить нежные женские ручки слабонервных уездных баиынь и барышень, а тонкие, гнуткие ремешки для него выкроила не менее нежная ручка нимфообразной дочери купца Тихонина. Эта слабонервная девица, возложившая в первый же год по приезде доктора в город честный венец на главу его, на третий день после свадьбы пожаловалась на него своему отцу, на четвертый -- замужней сестре, а на пятый -- жене уездного казначея, оделявшего каждое первое число пенсионом всех чиновных вдовушек города, и пономарю Ефиму, раскачивавшему каждое воскресенье железный язык громогласного соборного колокола.

    Дивное было творение Божие эта Оля Тихонина.

    Дивно оно для нас тем бошее, что все ее видали в последнее время в Москве, Сумах, Петербурге, Белеве и Одессе, но никто, даже сам Островский, катаясь по темному царству, не заприметил Оли Тихониной и не срисовал ее в свой бесценный, мастерской альбом.

    Во время благопотребное, тоже не здесь и не при здешней обстановке, мы встретимся с этим простодушно-подлым типом нашей цивилизации, а теперь не станем на нем останавливаться и пойдем далее.

    Женнни знала, что доктор очень несчастен в своей семейной жизни. Она знала, что его винят только в двух пороках: в склонности к разгулу и в каком-то неделикатном обращении с женою. Она знала также, что все это идет о нем из его же спальни. Она знала, наконец, что доктор страстно, нежно и беспредельно любит свою пятилетнюю дочь и по первому мягкому слову все прощает своей жене, забывая всю дрянь и нечисть, которую она подняла на него. Женни видела, что он умен, горяч сердцем, искренен до дерзости, и она его искренно жалела.

    ``Может ли быть, -- думала она, глядя на поле, засеянное чечевицей, -- чтобы добрая, разумная женщина не сделала его на целый век таким, каким он сидит передо мною? Не может быть этого. -- А пьянство?.. Да другие еще более его пьют... И разве женщина, если захочет, не заменит собою вина? Хмель -- забвение: около женщины еще легче забываться``.

    Иголка все щелкала и щелкала в руках Женни, когда она, размышляя о докторе, решала, что ей более всего жаль его, что такого человека воскресить и приподнять для более трезвой жизни было бы отличной целью для женщины.

    И Женни дружилась с доктором и искренно сожалела о его печальной судьбе, которой, по ее мнению, помочь уж было невозможно.

    ``И зачем он женился?`` -- с неудовольствием и упреком думала Женни, быстро дергая вверх и вниз свою стальную иголку. Вязмитинова она очень уважала и не видела в нем ни одной слабости, ни одного порока. В ее глазах это был человек, каким, по ее мнению, следовало быть человеку. Ее пленяли и Гретхен, и пушкинская Татьяна, и мать Гракхов, и та женщина, кормящая своею грудью отца, для которой она могла служить едва ли не лучшей натурщицей в целом мире.

    Она не умела мыслить политически, хотя и сочувствовала Корде и брала в идеалы мать Гракхов. Ей хотелось, чтобы всем было хорошо.

    ``Пусть всем хорошо будет``.

    Вот был ее идеал. Ну, а как достичь этого скромного желания?

    ``Жить каждому в своем домике``, -- решила Женни, не заходя далеко и не спрашивая, как бы это отучить род людской от чересчур корыстных притязаний и дать друг другу собственные домики.

    А уездные дамы все-таки лгали, называя ее дурочкой.

    Она только не знала, что нельзя всем построить собственные домики и безмятежно жить в них, пока двужильный старик Захват Иванович сидит на большой коробье да похваливается, а свободная человечья душа ему молится: научи, мол, меня, батюшка Захват Ивкнович, как самому мне Захватом стать!

    Не говоря о докторе, Вязмитинов больше всех прочих отвечал симпатиям Женни. В нем ей нравилась скромность, спокгйствие воззрений на жизнь и сердечное сожаление о людях, лишних на пиру жизни, и о людях, ворующих пироги с жизненногш пира.

    ``Скромен, разумен и трудолюбив``... -- думала Женни.

    ``Не красавец и не урод``, -- договаривало ей женское чувство.

    А что она думала о Лизе? То есть, что она стала думать в последнее время?

    ``Лиза умница, -- говориал себе Женни, смотря на колыхающийся початник. -- Она героиня, она выйдет силой, а я... Я...``

    Тут мешались Вязмитинов, отец, даже иногда доктор, и вдруг ни с того ни с сего Татьяна и мать Гракхов, Корде и Пелагея с вопросом о соусе, который особенно любил Петр Лукич.

    ``Вязмитинов много знает, трудится, он живой человек, кругозор его шире, чем кругозор моего отца, и вернее осмотрен, чем кругозор Зарницына``, -- рассуждала Женни.

    А доктор?

    ``Да ему уж помочь нельзя``, -- думала она и шла к Пелагее заправлятл соус, который особенно любил Петр Лукич, всегда возвращающийся мучениом из своей смотрительской камеры.

    ``Лиза что! -- размышляла Женни, заправив соус и снова сев под своим окошком, -- Лизе все бы эть ни на что не годилось, и ничто ее не остановило бы. Она только напрасно думала когда-то, что моя жизнь на что-нибудь ей пригодилась бы``.

    ``Эта жизнь ничем ее не удовлетворила бы и ни от чего ее не избавила бы``, -- подумала Женни, глядя после своей поездки к Лизе на просвирнину гусыню, тянувшую из поседелого початника последнего растительного гренадера. 2

    Внутренний мир Лизы совершенно не похож был на мир Женни. Не было мира в этой душе. Рвалась она на волю, томилась предчувствиями, изнывала в темных шарадах своего и чужого разума.

    Мертва казалась ей книга природы; на ее вопросы не давали ей ответа темные люди темного царства.

    Она страдала и искала повсюду разгадки для живых, ноющих вопросов, неумолчно взывавших о скорейшем решении.

    Ей тоже хотелось правды. Но этой правды она искала не так, как искала ее Женни.

    Она искала мира, когда мира не быо в ее костях.

    Семья не поняла ее чистых порывов; люди их перетолковывали; друзья старались их усыпить; мать кошек чесала; отец младенчествтвал. Все обрывалось, некуда было деться.

    Женни не взяла ее к себе, по искренней, детской просьбе. ``Нельзя``, говорила. Мать Агния тоже говорила: ``опомнись``, а опомниться нужно было там же, в том вертепе, где кошек чешут и злят регулярными приемами через час по ложке.

    Нельзя в таких местах опомниться. Живых людей по мысли не находилось, и началось беспорядочное чтение. Выбор недовольных всегда падает на книги протестующие, и чем сдержаннее, темнее выражается протест, тем он кажется серьезнее и даже справедливее.

    Лиза, от природы нежная, пытливая и впечатлительная, не нашла дома ничего, таки ровно ничего, кроме странной, почти детской ласки оица, аристократического внимания тетки и мягкого бичевания от всех прочих членов своей семьи. Врожденные симпатии еще влекли ее в семью Гловацких, но куда же годились эти мечтания? Ей хотелось много понимать, учиться. Ее повезли на балы. Все это шло против ее желаний. Она искала сочувствия и нашла это сочувствие в книгах, где личность отвергалась во имя общества и во имя общества освобождалась личность.

    И стали смешны ей прежние плачевные сцены, и сентиментально-глупа показалась собственная просьба к Женни -- увезти ее отсюда. Застыдившись своего невинного прошлого, она застыдилась и памятников этого прошлого. Все близкие к ней по своему положению люди стояли памятниками прошедших привязанностей. Они были ясны, и в них нечего было доискиваться; а темные намеки манили неведомым счастьем, шириною свободной деятельности. Привязанности были принесены в жертву стремлениям.

    Живые люди казались мразью. Дух витал в мире иных людей, в мире, износившем вещие глаголы, в среде людей чести, бескорыстия и свободы. Все живые связи с прошедшим мелькали и рвались. Беспечальное будущее народов рисовалось в лучезарном свете. Недомолвки расширяли эти лучи, и простые человеческие чувства становились буржуазны, мелки, недостойны.

    Лиза порешила, что окружающие ее люди -- ``мразь``, и определила, что настоящие ее дни есть приготовительный термин ко вступлению в жизнь с настоящими представителями бескорыстного человечества, живущего единственно для водворения общей высокой правды.

    Иногда ей бывало жалко Женни и вообще даже жалко всего этого простенького мирка; но что же был этот мирок перед миром, который где-то носился перед нею, мир обаятельный, свободный и правдивый?

    Лизе самой было смешно, что она еще так недавно могла выходить из себя за вздоры и биться из-за ничтожных уступок в своем семейном быту.



    Глава двадцать шестая. ЧТО НА РУССКОЙ ЗЕМЛЕ БЫВАЕТ

    В понедельник на четвертой неделе великого поста, когда во всех церквах города зазвонили к часам, Вязмитинов, по обыкновению, зашел на минуточку к Женни. Женни сидела на своем всегдашнем месте и работала.

    -- Знаете, какую новость я вам могу сообщить? -- спросила она Вязмитинова, когда тот присел за ее столиком, и, не дождавшись его ответа, тотчас же добавила: -- Сегодня к нам Лиза будет.

    -- Вот как!

    -- Да, и ещ на целую неделю.

    -- Что за блашодать такая?

    -- Няня непременно хочет говеть на этой неделе.

    -- И Лизавета Егоровна тоже?

    -- Да уж, верно, и она будет вместе говеть; там ведь у них церковь далеко, да и холодная.

    -- И вы, пожалуй, тоже?

    -- Я хотела на страстной говеть, но уж тоже отговею с ними.

    -- Значит, теперь к вам и глаз не показывай.

    -- Отчего же это?

    -- Да спасаться будете.

    -- Это одно другоау нимало не мешает. Напротив, приходите почаще, чтоб Лиза не скучала. Она сегодня приедет к вечеру, вы вечером и приходите и Зарницыну скажите, чтобы пришел.

    -- Хорошо-с, -- сказал Вязмитинов, -- теперь пора в классы, -- добавил он, взглянув на часы.

    -- До свидания.

    -- До свидания, Евгения Петровна.

    -- Вы не знаете, доктор в городе?

    -- Нет, кажется нет; а зайти разве за ним?

    -- Да, если это вас не затруднит, зайдите, пожалуйста.

    В три часа Женни увидала из своего окна бахаревские сани, на которых сидела Лиза и старуха Абрамовна. Лиза смеялась и, заметив в окне Женни, весело кивнула ей головой. Гловацкая тотчас встала и вышла на крыльцо в ту же минуту, как перед ним остановились сани.

    -- Ну же, ну, вылезай, няня, вытаскивай свой прах-то, -- говорила, смеясь, Лиза. Абрамовна медленно высвобождалась из саней и ничего не отвечала.

    -- Чего ты, Лиза, смеешься? -- спросила Женни.

    -- Да вот няня всю дорогу смешии.

    Няня молча вынимала подушки. Она была очень недовольна, а молодой садовник, отряженный состоять Лизиным зимним кучером, поглядывая на барышню, лукаво улыбался.

    -- Что вы няню обижаете, право, -- ласково заметила Гловацкая.

    -- Да что им, матушка, делать-то, как не зубоскалить, -- отвечала рассерженная старуха.

    -- Я вот хочу, Женни, веру переменить, чтобы не говеть никогда, -- подмигнув глазом, сказала Лиза. Правда, что и ты это одобришь? Борис вот тоже согласен со мною: хотим в немцы идти.

    Абрамовна плюнула и полезла на крыльцо: Лиза и ее кучер засмеялись, и даже Женни не могла удержатьсч ор улыбки, глядя на смешной гнев старухи.

    Прошло пять дней. Женни, Лиза и няня отговели. В эти дни их навещали Вязмитинов и Зарницын. Доктора не было в городе. Лиза была весела, спокойна, охотно рассуждала о самых обыденных вещах и даже нередко шутила и смеялась.

    Женни опять казалось, что Лиза словно та же самая, что и была до отъезда на зиму в город.

    -- Как вам кажется Лиза? -- спрашивала она отца.

    -- Ничего. Я не знаю, что вы о ней сочинили себе: она такая же -- как была. Птсолиднела только, и больше ничего. Вязмитинов на такой же вопрос отвечал, что Лиза ужасно продвинулась вперед в познаниях, но что все это у нее как-то мешается. Видно, что читает что попало, -- заключил он свое мнение.

    Ни с кем другим Женни не говорила о Лизе. В субботу говельщицы причащались за ранней обедней. В этот день они рано встали к заутрене, уморились и, возвратясь домой, тотчас после чаю заснули, потом пообедали и пошли к вечерне. Зарницын и Вязмитинов зашли в церковь, чтобы поздравить причастниц и проводить их, кстати, оттуда домой.

    Погода была теплая и немножко сырая. Дул южный ветерок, с крыш капали капели,, дорожки по улицам чернели и маслились, но запад неба окрашивался холодным розовым светом и маленькие облачка с розовыми окраинами, спеша, обгоняли друг друга.

    -- Будет морозец, -- говорили люди, выходя от вечерни.

    -- И с ветром, -- добавляли другие.

    Посреди улицы, по мягкой, но довольно скользкой от санного натора дорожке шли Женни и Лиза. Возле них с обеих сторон шлли Вязмитинов и Зарницын. Няня шла сзади. Несмотря на бесцеремонность и короткость своего обхождения с барышнями, она никогда не позволяла себе идти с ними рядом по улице. У поворота на набережную компания лицом к лицу встретилась с доктором.

    Он вел за руку свою дочку.

    -- Доктор! доктор! здравствуйте! -- заговорили почти все разом.

    -- Здравствуйте, здравствуйте, -- проговорил доктор с радостью, но как будто отчего-то растерявшись.

    Около них прошла довольно стройная молодая дама в песцовом салопе. Она вскользь, но внимательно взглянула на Женни и на Лизу, с более чем вежливой убыбкою ответила на поклон учителей и, прищурив глаза, пошла своею дорогою.

    Это была докторова жена, которую он поджидал, тащась с ноги на ногу с своим ребенком.

    -- К нам, доктор, сегодня, -- приглашала Розанова Женни. -- Мы вот все идем к нам; приходите и вы.

    -- Хорошо, постараюсь.

    -- Нет, непременно приходите; мы будем вас ждать.

    -- Ну, хорошо.

    -- Придете?

    -- Приду, приду непременно; вот только заведу домой дочку. Пойдем, Варюшка, -- отнесся он к ребенку, и они расстались.

    -- Так вот это его жена? -- спросила Лиза.

    -- Эта, -- оьвечал Зарницын.

    -- Не нравится она мне.

    -- Вы ее не рассмотрели: она еще недавно была очннь недурна.

    -- Я не о том говорю, а что-то нехорошо у нее лицо: эти разлетающиеся брови... собраный ротик, дерзкие глазки... что-то фальшивое, эгоистическое есть в этом лице. Нет, не нравится, -- а тебе, Женни?

    -- Что ж, я одну минуту ее видела, пока мы дали ей дорогу, но мне ее лицо тоже не понравилось.

    В передней их встретили Петр Лукич и дьякон с женою.

    -- Как это мы вас обогнали? -- спрашивал дьякон, снимая с Женни салоп, между тем как его жена целовала девиц своими пунцовыми губками.

    -- Мы тихо шли и по большой улице, -- ответила Женни.

    В комнате были приятные сумерки. Девицы и дьяконица вышли в Женнину комнату; дьякон открыл фортепиано, нащупал октаву и, взяв двааккорда, прогяжно запел довольно приятным басом:



    Ах, о чем ты проливаешь

    Слезы горькие тайком

    И украдкой утираешь

    Их кисейным рукавом?

    Подали свечи и самовар. Все уселись за столом в зале. Доктора долго ждали, но он не приходил. Отпивши чай, все перршли в гостиную: девушки и дьяконица сели на диване, а мужчины на стульях, около стола, на котором горела довольно хорошая, но очень старинная лампа.

    -- Нет, в самом деле, Василий Иванович, будто вашего нового секретаря фамилия Дюмафис? -- спрашивал Зарницын.

    -- Уверяю вас, что Дюмафис, -- серьезно отвечал дьякон.

    -- Что это таккое? Этого не может быть.

    -- А почему бы это, по-вашему, не может быть?

    -- Да как же, помилуйте; какой из духовного звания может быть Дюмафис?

    -- Стало быть, может, когда есть уже.

    Вошел доктор и Помада.

    -- А! exellint
    Страница 16 из 65 Следующая страница



    [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ] [ 18 ] [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 65]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.