LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 29

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    br>
    Do drugiej dziewczyny.



    (Нынешние хлопцы,

    Как ветряные мельницы,

    Летают от одной

    До другой девчины.

    О ля! о ля!

    До другой девчины (польск.))



    Белоярцев и Завулонов хватили:

    О ля! о ля!

    До другой девчины.

    Песенка пропета.

    Ярошиньский заиграл другую и запел;

    Wypil Kuba,

    Do Jakoba,

    Pawel do Michala

    Cupu, lupy

    Lupu, cupu,

    Kompanja cala.



    (Выпил Куба

    За здоровье Якова,

    Павел за Михаила.

    Цупу, лупу,

    Лупу, цупу,

    Вот и целая компания (польск.))

    -- Нуте, российскую, -- попросил Ярошиньский. Белоярцев взял гитару и заиграл ``Ночь осеннюю``. Спели хором.

    -- Вот еще, як это поется: ``Ты помнишь ли, товарищ славы бранной!`` -- спросил Ярошиньский.

    -- Э, нет, черт с ними, эти патриотические гимны! -- возразил опьяневший Бычков и запел, пародируя известную арию из опееры Глинки:



    Славбся, свобода и честный наш труд!

    -- О, сильные эти российские спевы! Поментаю, як их поют на Волге, -- проговорил Ярошиньский.

    Гитара заныла, застонала в руках Белоярцева каким-то широким, разметистым стоном, а Завулонов, зажав рукою ухо, запел:

    Эх, что ж вы, ребята, призауныли;

    Иль у вас, робята, денег нету?

    Арапов и Бычков были вне себя от восторга. Арапов мычал, а Бычков выбивал такт и при последних стихах запел вразлад:

    Разводите, братцы, огнь пожарчее,

    Кладите в огонь вы мого дядю с теткой.

    Тут-то дядя скажет: ``денег много``!

    А тетушка скажет: ``сметы нету``.

    У Бычкова даже рот до ушей растянулся от удовольствия, возбужденного словами песни. Выражение его рыжей физиономии до отвращения верно напоминало морду борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань, загнанную и загрызенную ради бечеловечной человеческой потехи.

    Русская публика становилаьс очень пьяна: хозяин и Ярошиньский пили мало; Слобтдзиньский пил, но молчал, а Розанов почти ничего не пил. У него все ужасро кружилась голова от рюмки польской старки. Белоярцев начал скоромить. Он сделал гримасу и запел несколько в нос солдатским отхватом:

    Ты куды, куды, еж, ползешь?

    Ты куды, куды, собачпй сын, идешь?

    Я иду, иду на барский двор,

    К Акулини Степановне,

    КЛизавети Богдановне.

    -- ``Стук, стук у ворот``, -- произнес театрально Завулонов.

    -- ``Кто там?`` -- спросил Блеоярцев.

    Завулонов отвечал:

    -- ``Еж``.

    -- ``Куда, еж, ползешь?``

    -- ``Попить, погулять, с красными девушками поиграть``.

    -- ``Много ли денег несешь?``

    -- ``Грош``

    -- ``Ступай к черту, не гож``.

    Пьяный хор подхватил припевом, в котором ``еж`` жаловался на жестокость красных девушек, старух и молодушек. То была такая грязь, такое сало, такой цинизм и насмешка над чувством, что даже Розанов не утнрпел, встал и подошел к Райнеру.

    Через ннсколько минут к ним подошел Ярошиньский.

    -- Какое знание народности! -- сказал он по-французски, восхищаясь удалью певцов.

    -- Только на что оно употребляется, тэо знание, -- ответил Розанов.

    -- Ну, молодежь... Что ее осуждать строго, -- проговорил снисходительно Ярошиньский.

    А певцы все пели одну гадость за другою и потом вдруг заспорили. Вспоминали разные женские и мужские имена, делали из них грязнейшие комбинации и, наконец, остановясь на одной из таких пошлых и совершенно нелепых комбинаций, разделились на голоса. Одни утверждали, что да, а другие, что нет.

    На сцене было имя маркизы: Розанов, Ярошиньский и Райнер это хорошо слышали.

    -- Что там спорить, -- воскликнул Белоярцев: -- дело всем известное, коли про то уж песня поется; из песни слова не выкинешь, -- и, дернув рукою по струнам гитары, Белоярцев запел в голос ``Ивушки``:



    Ты Баралиха, Баралиха,

    Шальная голова,

    Что ж ты, Баралиха,

    Невесела сидишь?

    -- Что ж ты, Баралиха,

    Невесела сидишь?

    подхватывал хор и, продолжая пародию, пропел подлейшее предположение о причинах невеселого сиденья ``Баралихи``.

    Розанов пожал плечами и сказал:

    -- Это уж из рук вон подло.

    Но Райнер совсем не совладел собой. Бледный, дрожа всем телом, со слезами, брызнувшими на щеки, он скоро воошел в залу и сказал:

    -- Господа, объявляю вам, что это низость.

    -- Что такое? -- спросили остановившиеся певцы.

    -- Низость, это низость -- ходить в дом к честной женщине и петь на ее счет такие гнусные песни. Здесь нет ее детей, и я отвечаю за нее каждому, кто еще скажет на ее счет хоть одно непристойное слово.

    Вмешательством Розанова, Ярошиньского и Рациборского сцена эта прекращена без дальнейших последствий. Райнера увели в спальню Рациборского; веселой компании откупорили новую бутылку. Но у певцов уже не заваривалось новое веселье. Они полушепотом подтрунивали над Райнером и пробовали было запеть что-то, чтобы не изобличать своей трусости и конфуза, но уж все это не удавалось, и они стали собираться домой. Только не могли никак уговорить идти Барилочку и Арапова. Эти упорно отказывались, говоря, что у них здесь еще дело. Бычков, Пархоменко, Слободзиньский, Белоярцев и Завулонов стали прощаться.

    -- Вы не сердитесь, Райнер, -- увещательно сказал Белоярцев.

    -- Я и не сердился, -- отвечал тот вежливо.

    -- То-то, это ведь смешно.

    -- Ну, это мое дело, -- проговорил Райнер, высвобождая соегка свою руку из руки Белоярцева. Переходя через залу, компания застаа Арапова и Барилочку за музыкальными занятиями.Барилочка щипал без толку гитару и пел:



    Попереду иде Согайдачный,

    Що проминяв жинку

    На тютюн да люльку,

    Необачный.

    А Арапов дурел:

    Славься, свобода и честный наш труд!

    Как их ни звали, чем ни соблазняли ``в ночной тишине``, -- ``дело есть``, -- отвечал коротко Арапов и опять, хлопнув себя ладонями по коленям, задувал:



    Славься, свобода и честный наш труд!

    А Барилочка в ответ на приглашение махал головой и ревел:

    Эй, вирныся, Согайдачный,

    Возьми свою женку,

    Подай мою люльку,

    Необачный.

    Бычков пошел просить Розанова, чтобы он взял Арапова. Когда он вошел в спальню Рациборского, Райнер и Розанов уже прощались.

    -- Вот то-то я и мувю, -- говорил Ярошиньский, держа в своей руке руку Розанова.

    -- Да. Надо ждать; все же теперь не то, что было. ``Сила есть и в терпенье``. Надо испытать все мирные средства, а не подводитт народ под страдания.

    -- Так, так, -- утверждал Ярошиньский.

    -- По крайней мере верно, что задача не в том, чтобы мстить, -- тихо сказал Райнер.

    -- Народ и не помышляет ни о каких революциях.

    -- Так, так, -- хлопы всегда хлопы.

    -- Нет, не то, а они благодарны теперь,--- вот что.

    -- Так, так, -- опять подтвердил Ярошиньский, -- як это от разу видать, что пан Розанов знает свою краину.

    -- К черту этакое знание! -- крикнул Бычков. -- Народ нужно знать по его духу, а в вицмундире его не узнают.

    Райнер и Розанов пошли вон, ничего не отвечая на эту выходку.

    -- Ой, шкода людей, шкода таких отважных людей, як вы, -- говорил Ярошиньский, идучи сзади их с Бычковым. -- Цалый край еще дикий.

    -- Мы на то идем, -- отвечал Бычков. -- Отомстим за вековое порабощение и ляжем.

    -- Жалую вас, вельми жалую.

    -- На наше место вырастет поколение: мы удобрим ему почву, мы польем ее кровью, -- яростно сказал Бычков и захохотал.

    Ярошиньский только пожал ему сочувственно руку.

    Прощаясь, гости спрашивали Ярошиньского, увидятся ли они с ним снова.

    -- Я мыслю, я мыслю, -- это як мой племянник. Як не выгонит, так я поседю еще дней кильки. Do jutra (До завтра (польск.)), -- сказал он, прощаясь с Слободзиньским.

    -- Do jutra, -- ответил Слободзиньский, и компания, топоча и шумя, вышла на улицу.

    У ворот дома капитанши Давыдгвской компания приглашала Розанова и Арапова ехать провести повеселее ночку. Розанов наотрез отказался, а Райнера и не просили.

    -- Отчего вы не едете? -- приставал Арапов к Розанову.

    -- Полноте, у меня семья есть.

    -- Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть жена и дети, да ведл едут же.

    -- А я не поеду -- устал и завтра буду работать.

    Компания села. Суетившийся Завулонов занял у Розанова три рубля и тоже поехал. Пь улице раздавался пьяный голос Барилочки, кричавшего:

    Мени с жинкою не возыться,

    А тютюн да люлька

    Казаку в дорози

    Знадобится.

    Чтоб отвязаться от веселого товарищества, Райнер зашел ночевать к Розанову, в кабинет Нечая.



    Глава пятая. ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ



    Как только орава гостей хлынуба за двери квартиры Рациборского, Ярошиньский быстро повернулся на каблцках и, пройдя молча через зал, гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина. Ласковое и внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был серьезен и сух. Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому на кучу пепла и сора, сказал:

    -- Велите убрать эту мерзость.

    Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в рабочую. Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой комнаты.

    -- Войдите, -- отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.

    Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под бритву остриженнуую, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко выдававшийся впере дширокий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие бледные губы -- о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами -- о сильном уме и искушенном тяжелыми опытами прошлом.

    Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.

    Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:

    -- Здесь уже заперто.

    Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.

    -- Велите ложиться спать лакею, -- сказал Ярошиньский, продолжая быстро ходить по конмате и смотря в пол.

    -- Михаль! ложись спать, -- крикнул по-польски Рациборский в фальшивый отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе, сткл снова у печки.

    С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.

    Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а мрачная ппчать, лежавшая на его белом лбу, и неслышныее шаги по мягкому ковру еще более увеличивали эио сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на своих черных, крылообразно раздувающихся фалдах.

    Рациборский стоял молча. Столовые часы методически прозвонили три раза.

    -- Это все, что я видел? -- спросил незнакомец, продолжая ходить и смотреть на свои опущенные к коленям руки.

    -- Это все, пан каноник, -- отвечал тихо, но с достоинством Рациборский.

    -- Странно.

    -- Это так есть.

    Опять началось долгое молчание.

    -- И другого ничего?

    -- Ксендз каноник может мне верить.

    -- Я верю, -- отвечал каноник и после долгой паузы сказал: -- Я желаю, чтобы вы мне изложили, почему вы так действовали, как действуете.

    -- Я сходился и наблюдал; более я ничего не мог делать.

    -- Почему вы уверены, что, кроме этих господ, нет других удобных людей?

    -- Я с ними сходился: здешние почти все в этом роде.

    -- В этих родах скажите: они все разно мыслят.

    -- Таковы все; у них что ни человек, то партия.

    По тонким губам каноника пробежала презрительная улыбка.

    -- Нужно выбрать что-нибудь поэффектнее и поглупее. Эти скоты ко всему пристанут.

    Каноник опять походил и добавил:

    -- Арапов и рыжий вевьма удобные люди.

    -- Фразеры.

    -- А что вам до этого? -- сказал каноник, остановясь и быстро вскинув голову.

    -- С ними ничего нельзя сделать.

    -- Отчего?

    -- Пустые люди: всех выдадут и все испортят..

    -- А вам что за дело?

    -- Общество очень скоро поймет их.

    -- А пока пооймет?

    -- Они попадутся.

    -- А вам что за дело?

    -- И перегубят других.

    -- Вам что за дело? Что вам за дело? -- спрашивал с ударением каноник.

    Рациборский молчал.

    -- Ваше дело не рассуждать, а повиноваться: законы ордена вам известны.

    -- Я прошу позволения...

    -- Вы должны слушать, молчать.

    -- Ксендз каноник Кракувка! -- вспыльчиво вскрикнул Рациборский.

    -- Что, пан поручик московской службы? -- с презрительной гримасой произнес Кракувка, оглянувшись через плечо на Рациборского.

    Рациборский вздохнул, медленно провел рукою по лбу и, сделав шаг на середину комннаты, спокойно сказал:

    -- Я прошу извинения.

    -- Прощения, а не извинения, -- сухо заметил каноник, не обращая никакого внимания на Рациборского.

    -- Я прошу прощения, -- выговорил молодой человек.

    Каноник не ответил ни слова и продолжал ходить молча.

    -- Принесите мне стакан воды с сиропом, -- проговорил он через несколько минут.

    Рациборский вышел, и пока он возвратился, Кракувка что-то черкнул карандашом в своем бумажнике.

    -- Вы дурно действовали, -- начал Кракувка, выпив воды и поставив стакан на стол.

    -- Здесь ничего нельзя делать.

    -- Неправда; дураков можно заставлять плясать, как кукол. Зачем они у вас собираются?

    -- Они любят сходиться.

    -- Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собипаются у вас?

    -- Им кажется, что они делают революцию.

    -- Только и умно, что вы тешите их этой обстановкой. Но что они ничего не делают -- это ваша вина.

    -- Ксендз каноник многого от меня требует.

    -- Многого? -- с презрением спросил Кракувка. -- Они бредят коммунизмом своего народа, да?

    -- Да.

    -- Так я им завтра дам, что делать, -- сказал с придыханием Кракувка.

    -- Но и это не вс;е лучшие, умнейшие из них не пойзут на это.

    -- А зачем вам лучшие? Зачем вам этот лекарь?

    -- Мне его рекомендовал Арапов.

    -- Это очень глупо: он только может мешать.

    -- Он знает страну.

    -- Надо держать крепче тех, которые меньше знают. У вас есть Арапов, рыжий, этот Пархоменко и капитан, да Райнер, -- помилуйте, чего ж вам? А что эти Белоярцев и Завулонов?

    -- Трусы.

    -- Совсем трусы?

    -- Совсем трусы и не глупы.

    -- Гм! Ну, этих можно бросить, а тех можно употребить в дело. При первой возможности, при первом случае пустить их. Каждый дурак имеет себе пьдобных.

    -- Райнер не дурак.

    -- Энтузиаст и неоплатоник, -- это все равно, что и дурак: материал лепкий.

    -- Розанов тоже умен.

    -- Одолжить его. В чем он нуждается?

    -- Он ищет места.

    -- Дать ему место. Послезавтра вышли мне в Петербург его бумаги, -- и он может пригодиться. Ваше дело, чтоб он только знал, что он нам обязан. А что это за маркиза?

    -- Женщира очень пылкая и благородная.

    -- А, это прекрасно.

    -- Она ``белая``.

    -- Это все равно.

    -- Она ни к чему не годна: только суетится.

    -- Надо ее уверить, что она действует.

    -- Она это и так думает.

    -- И прекрасно. Спутать их как можно больше.

    -- Ксендз каноник...

    -- Пан поручик!

    -- Между ними есть честнейшие люди. Я не смею возаржать ничего против всех, но Розанова, Райнера и маркизу... за что же их? Они еще могут пригодиться.

    -- Кому? кому? -- опять с приюыханием спросил каноник. -- Этой шизме вы бережете людей. Ей вы их сберегаете?

    -- Я не могу не уважать человеческих достоинств во всяком.

    -- Кто хвалит чужое, тот уменьшает достоинства своего.

    -- Они также могут содействовать человеческому счастью.

    Каноник остановился посреди комнаты, заложил назад ркки и, закинув голову, спросил:

    -- Вы веруете в чистоту и благость стремлений общества Иисусова?

    -- Свято верую, -- отвечал с искренним убеждением Рациборский.

    -- Так помните же, -- подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, -- помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскмрада. Помните это!

    -- Я помню.

    -- Австрия, эта проклятая ракушанка, дает нам приют, а в нашей хваленой России мы хуже жидов.

    -- Они не понимают святых азбот общества.

    -- Так надо, чтоб они их поняли, -- произнес, захохотав, Кракувка. -- Первый случай, и в ход всех этих дураков. А пока приобретайте их доверие.

    -- Это, ксендз каноник, не стоит труда: эти готовы верить всякому и никем не пренебрегают -- даже ``чертом``.

    -- И отлично; нет ли еще где жида крещеного?

    -- Может быть, найдут.

    -- И отлично. Чего же вам? С таким-то материалом не заложить постройки!

    -- Я искал других людей.

    -- Лучде этих не надо. Полезнее дураков и энтузиастов нет. Их можно заставить делать все.

    -- Глупое, -- сказал Рациборский.

    -- Ничего умного и не надо нам; поручик не стоит au courant (На одном уровне (фр.)) с интересами отечества.

    Рациборский грустно молчал. Кракувка остановился, посмотрел на него и, медленно подойдя к висевшему над столом женскому портрету, сказал с расвтановкой:

    -- Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть и никоггда не будет женою нерешительного человека.

    Рациборский встрепенулся и взглянул на ксендза умоляющим взором.

    -- Дайте мне еще воды, и простимся, -- дань наступает, -- тихо произнес Кракувка.

    Если читатель вообразит, чтш весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утоо.

    В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому, пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами. Главным предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборского и сообщать обо всем Ярошиньскому, адресуя в Венуу, poste-restante (До востребования (фр.)) , на имя сеньора Марцикани.

    Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice, N 6 (Улица Сен-Сюльпис (фр.)), для передачи Ярошиньскому. При этом Слободзиньскому сотавлена некоторая сумма на безнуждное житье в университете.

    В двенадцать часов Рациборскиц проводил Ярошиньского на петербургскую железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником. Едучи с Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск за границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.

    Эту ночь не спали еще Розанов и Райнер.

    Ра
    Страница 29 из 65 Следующая страница



    [ 19 ] [ 20 ] [ 21 ] [ 22 ] [ 23 ] [ 24 ] [ 25 ] [ 26 ] [ 27 ] [ 28 ] [ 29 ] [ 30 ] [ 31 ] [ 32 ] [ 33 ] [ 34 ] [ 35 ] [ 36 ] [ 37 ] [ 38 ] [ 39 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 65]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.