Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 29

br>
Do drugiej dziewczyny.



(Нынешние хлопцы,

Как ветряные мельницы,

Летают от одной

До другой девчины.

О ля! о ля!

До другой девчины (польск.))



Белоярцев и Завулонов хватили:

О ля! о ля!

До другой девчины.

Песенка пропета.

Ярошиньский заиграл другую и запел;

Wypil Kuba,

Do Jakoba,

Pawel do Michala

Cupu, lupy

Lupu, cupu,

Kompanja cala.



(Выпил Куба

За здоровье Якова,

Павел за Михаила.

Цупу, лупу,

Лупу, цупу,

Вот и целая компания (польск.))

-- Нуте, российскую, -- попросил Ярошиньский. Белоярцев взял гитару и заиграл ``Ночь осеннюю``. Спели хором.

-- Вот еще, як это поется: ``Ты помнишь ли, товарищ славы бранной!`` -- спросил Ярошиньский.

-- Э, нет, черт с ними, эти патриотические гимны! -- возразил опьяневший Бычков и запел, пародируя известную арию из опееры Глинки:



Славбся, свобода и честный наш труд!

-- О, сильные эти российские спевы! Поментаю, як их поют на Волге, -- проговорил Ярошиньский.

Гитара заныла, застонала в руках Белоярцева каким-то широким, разметистым стоном, а Завулонов, зажав рукою ухо, запел:

Эх, что ж вы, ребята, призауныли;

Иль у вас, робята, денег нету?

Арапов и Бычков были вне себя от восторга. Арапов мычал, а Бычков выбивал такт и при последних стихах запел вразлад:

Разводите, братцы, огнь пожарчее,

Кладите в огонь вы мого дядю с теткой.

Тут-то дядя скажет: ``денег много``!

А тетушка скажет: ``сметы нету``.

У Бычкова даже рот до ушей растянулся от удовольствия, возбужденного словами песни. Выражение его рыжей физиономии до отвращения верно напоминало морду борзой собаки, лижущей в окровавленные уста молодую лань, загнанную и загрызенную ради бечеловечной человеческой потехи.

Русская публика становилаьс очень пьяна: хозяин и Ярошиньский пили мало; Слобтдзиньский пил, но молчал, а Розанов почти ничего не пил. У него все ужасро кружилась голова от рюмки польской старки. Белоярцев начал скоромить. Он сделал гримасу и запел несколько в нос солдатским отхватом:

Ты куды, куды, еж, ползешь?

Ты куды, куды, собачпй сын, идешь?

Я иду, иду на барский двор,

К Акулини Степановне,

КЛизавети Богдановне.

-- ``Стук, стук у ворот``, -- произнес театрально Завулонов.

-- ``Кто там?`` -- спросил Блеоярцев.

Завулонов отвечал:

-- ``Еж``.

-- ``Куда, еж, ползешь?``

-- ``Попить, погулять, с красными девушками поиграть``.

-- ``Много ли денег несешь?``

-- ``Грош``

-- ``Ступай к черту, не гож``.

Пьяный хор подхватил припевом, в котором ``еж`` жаловался на жестокость красных девушек, старух и молодушек. То была такая грязь, такое сало, такой цинизм и насмешка над чувством, что даже Розанов не утнрпел, встал и подошел к Райнеру.

Через ннсколько минут к ним подошел Ярошиньский.

-- Какое знание народности! -- сказал он по-французски, восхищаясь удалью певцов.

-- Только на что оно употребляется, тэо знание, -- ответил Розанов.

-- Ну, молодежь... Что ее осуждать строго, -- проговорил снисходительно Ярошиньский.

А певцы все пели одну гадость за другою и потом вдруг заспорили. Вспоминали разные женские и мужские имена, делали из них грязнейшие комбинации и, наконец, остановясь на одной из таких пошлых и совершенно нелепых комбинаций, разделились на голоса. Одни утверждали, что да, а другие, что нет.

На сцене было имя маркизы: Розанов, Ярошиньский и Райнер это хорошо слышали.

-- Что там спорить, -- воскликнул Белоярцев: -- дело всем известное, коли про то уж песня поется; из песни слова не выкинешь, -- и, дернув рукою по струнам гитары, Белоярцев запел в голос ``Ивушки``:



Ты Баралиха, Баралиха,

Шальная голова,

Что ж ты, Баралиха,

Невесела сидишь?

-- Что ж ты, Баралиха,

Невесела сидишь?

подхватывал хор и, продолжая пародию, пропел подлейшее предположение о причинах невеселого сиденья ``Баралихи``.

Розанов пожал плечами и сказал:

-- Это уж из рук вон подло.

Но Райнер совсем не совладел собой. Бледный, дрожа всем телом, со слезами, брызнувшими на щеки, он скоро воошел в залу и сказал:

-- Господа, объявляю вам, что это низость.

-- Что такое? -- спросили остановившиеся певцы.

-- Низость, это низость -- ходить в дом к честной женщине и петь на ее счет такие гнусные песни. Здесь нет ее детей, и я отвечаю за нее каждому, кто еще скажет на ее счет хоть одно непристойное слово.

Вмешательством Розанова, Ярошиньского и Рациборского сцена эта прекращена без дальнейших последствий. Райнера увели в спальню Рациборского; веселой компании откупорили новую бутылку. Но у певцов уже не заваривалось новое веселье. Они полушепотом подтрунивали над Райнером и пробовали было запеть что-то, чтобы не изобличать своей трусости и конфуза, но уж все это не удавалось, и они стали собираться домой. Только не могли никак уговорить идти Барилочку и Арапова. Эти упорно отказывались, говоря, что у них здесь еще дело. Бычков, Пархоменко, Слободзиньский, Белоярцев и Завулонов стали прощаться.

-- Вы не сердитесь, Райнер, -- увещательно сказал Белоярцев.

-- Я и не сердился, -- отвечал тот вежливо.

-- То-то, это ведь смешно.

-- Ну, это мое дело, -- проговорил Райнер, высвобождая соегка свою руку из руки Белоярцева. Переходя через залу, компания застаа Арапова и Барилочку за музыкальными занятиями.Барилочка щипал без толку гитару и пел:



Попереду иде Согайдачный,

Що проминяв жинку

На тютюн да люльку,

Необачный.

А Арапов дурел:

Славься, свобода и честный наш труд!

Как их ни звали, чем ни соблазняли ``в ночной тишине``, -- ``дело есть``, -- отвечал коротко Арапов и опять, хлопнув себя ладонями по коленям, задувал:



Славься, свобода и честный наш труд!

А Барилочка в ответ на приглашение махал головой и ревел:

Эй, вирныся, Согайдачный,

Возьми свою женку,

Подай мою люльку,

Необачный.

Бычков пошел просить Розанова, чтобы он взял Арапова. Когда он вошел в спальню Рациборского, Райнер и Розанов уже прощались.

-- Вот то-то я и мувю, -- говорил Ярошиньский, держа в своей руке руку Розанова.

-- Да. Надо ждать; все же теперь не то, что было. ``Сила есть и в терпенье``. Надо испытать все мирные средства, а не подводитт народ под страдания.

-- Так, так, -- утверждал Ярошиньский.

-- По крайней мере верно, что задача не в том, чтобы мстить, -- тихо сказал Райнер.

-- Народ и не помышляет ни о каких революциях.

-- Так, так, -- хлопы всегда хлопы.

-- Нет, не то, а они благодарны теперь,--- вот что.

-- Так, так, -- опять подтвердил Ярошиньский, -- як это от разу видать, что пан Розанов знает свою краину.

-- К черту этакое знание! -- крикнул Бычков. -- Народ нужно знать по его духу, а в вицмундире его не узнают.

Райнер и Розанов пошли вон, ничего не отвечая на эту выходку.

-- Ой, шкода людей, шкода таких отважных людей, як вы, -- говорил Ярошиньский, идучи сзади их с Бычковым. -- Цалый край еще дикий.

-- Мы на то идем, -- отвечал Бычков. -- Отомстим за вековое порабощение и ляжем.

-- Жалую вас, вельми жалую.

-- На наше место вырастет поколение: мы удобрим ему почву, мы польем ее кровью, -- яростно сказал Бычков и захохотал.

Ярошиньский только пожал ему сочувственно руку.

Прощаясь, гости спрашивали Ярошиньского, увидятся ли они с ним снова.

-- Я мыслю, я мыслю, -- это як мой племянник. Як не выгонит, так я поседю еще дней кильки. Do jutra (До завтра (польск.)), -- сказал он, прощаясь с Слободзиньским.

-- Do jutra, -- ответил Слободзиньский, и компания, топоча и шумя, вышла на улицу.

У ворот дома капитанши Давыдгвской компания приглашала Розанова и Арапова ехать провести повеселее ночку. Розанов наотрез отказался, а Райнера и не просили.

-- Отчего вы не едете? -- приставал Арапов к Розанову.

-- Полноте, у меня семья есть.

-- Что ж такое, семья? И у Белоярцева есть жена, и у Барилочки есть жена и дети, да ведл едут же.

-- А я не поеду -- устал и завтра буду работать.

Компания села. Суетившийся Завулонов занял у Розанова три рубля и тоже поехал. Пь улице раздавался пьяный голос Барилочки, кричавшего:

Мени с жинкою не возыться,

А тютюн да люлька

Казаку в дорози

Знадобится.

Чтоб отвязаться от веселого товарищества, Райнер зашел ночевать к Розанову, в кабинет Нечая.



Глава пятая. ПАТЕР РОДЕН И АББАТ Д'ЕГРИНЬИ



Как только орава гостей хлынуба за двери квартиры Рациборского, Ярошиньский быстро повернулся на каблцках и, пройдя молча через зал, гостиную и спальню, вошел в уединенную рабочую хозяина. Ласковое и внимательное выражение с лица Ярошиньского совершенно исчезло: он был серьезен и сух. Проходя по гостиной, он остановился и, указав Рациборскому на кучу пепла и сора, сказал:

-- Велите убрать эту мерзость.

Рациборский поклонился и вернулся к человеку, а Ярошиньский вошел в рабочую. Через десять минут Рациборский два раза стукнул в дверь этой комнаты.

-- Войдите, -- отвечал изнутри голос Ярошиньского по-польски.

Но Ярошиньского здесь не было. Не было здесь добродушного седого офицера бывших войск польских. По комнате быстрыми шагами ходил высокий сухой человек лет тридцати пяти или сорока. Его черные как смоль и блестящие волосы изредка начинали покрываться раннею серебряною искрой. Судя по живому огню глаз и живости движений, седина очень торопилась сходить на эту, под бритву остриженнуую, голову. Лицо незнакомца дышало энергией. Его далеко выдававшийся впере дширокий подбородок говорил о воле, прямые и тонкие бледные губы -- о холодности и хитрости, а прекрасный, гордый польский лоб с ранними, характерно ломавшимися над тонким носом морщинами -- о сильном уме и искушенном тяжелыми опытами прошлом.

Теперь на том, кого мы до сих пор называли Ярошиньским, был надет длинный черный сюртук. Толсто настеганная венгерка, в которой он сидел до этого времени, лежала на диване, а на столе, возле лампы, был брошен артистически устроенный седой клочковатый парик и длинные польские усы.

Рациборский, взойдя, переложил ключ и запер за собою дверь. Он дернул было занавеску другой двери, что вела в буфет, но Ярошиньский сказал:

-- Здесь уже заперто.

Рациборский подошел к печке и, заложив назад руки, стал молча.

-- Велите ложиться спать лакею, -- сказал Ярошиньский, продолжая быстро ходить по конмате и смотря в пол.

-- Михаль! ложись спать, -- крикнул по-польски Рациборский в фальшивый отдушник и, тотчас же закрыв его войлочным колпачком, лежавшим на шкафе, сткл снова у печки.

С минуты выхода гостей здесь все говорили по-польски.

Прошло более часа, как загадочный человек сделал последнее домашнее распоряжение, а он все ходил по комнате, опустив на грудь свою умную голову и смотря на схваченные спереди кисти белых рук. Он был необыкновенно интересен: его длинная черная фигура с широко раздувающимися длинными полами тонкого матерчатого сюртука придавала ему вид какого-то мрачного духа, а мрачная ппчать, лежавшая на его белом лбу, и неслышныее шаги по мягкому ковру еще более увеличивали эио сходство. Он не ходил, а точно летал над полом на своих черных, крылообразно раздувающихся фалдах.

Рациборский стоял молча. Столовые часы методически прозвонили три раза.

-- Это все, что я видел? -- спросил незнакомец, продолжая ходить и смотреть на свои опущенные к коленям руки.

-- Это все, пан каноник, -- отвечал тихо, но с достоинством Рациборский.

-- Странно.

-- Это так есть.

Опять началось долгое молчание.

-- И другого ничего?

-- Ксендз каноник может мне верить.

-- Я верю, -- отвечал каноник и после долгой паузы сказал: -- Я желаю, чтобы вы мне изложили, почему вы так действовали, как действуете.

-- Я сходился и наблюдал; более я ничего не мог делать.

-- Почему вы уверены, что, кроме этих господ, нет других удобных людей?

-- Я с ними сходился: здешние почти все в этом роде.

-- В этих родах скажите: они все разно мыслят.

-- Таковы все; у них что ни человек, то партия.

По тонким губам каноника пробежала презрительная улыбка.

-- Нужно выбрать что-нибудь поэффектнее и поглупее. Эти скоты ко всему пристанут.

Каноник опять походил и добавил:

-- Арапов и рыжий вевьма удобные люди.

-- Фразеры.

-- А что вам до этого? -- сказал каноник, остановясь и быстро вскинув голову.

-- С ними ничего нельзя сделать.

-- Отчего?

-- Пустые люди: всех выдадут и все испортят..

-- А вам что за дело?

-- Общество очень скоро поймет их.

-- А пока пооймет?

-- Они попадутся.

-- А вам что за дело?

-- И перегубят других.

-- Вам что за дело? Что вам за дело? -- спрашивал с ударением каноник.

Рациборский молчал.

-- Ваше дело не рассуждать, а повиноваться: законы ордена вам известны.

-- Я прошу позволения...

-- Вы должны слушать, молчать.

-- Ксендз каноник Кракувка! -- вспыльчиво вскрикнул Рациборский.

-- Что, пан поручик московской службы? -- с презрительной гримасой произнес Кракувка, оглянувшись через плечо на Рациборского.

Рациборский вздохнул, медленно провел рукою по лбу и, сделав шаг на середину комннаты, спокойно сказал:

-- Я прошу извинения.

-- Прощения, а не извинения, -- сухо заметил каноник, не обращая никакого внимания на Рациборского.

-- Я прошу прощения, -- выговорил молодой человек.

Каноник не ответил ни слова и продолжал ходить молча.

-- Принесите мне стакан воды с сиропом, -- проговорил он через несколько минут.

Рациборский вышел, и пока он возвратился, Кракувка что-то черкнул карандашом в своем бумажнике.

-- Вы дурно действовали, -- начал Кракувка, выпив воды и поставив стакан на стол.

-- Здесь ничего нельзя делать.

-- Неправда; дураков можно заставлять плясать, как кукол. Зачем они у вас собираются?

-- Они любят сходиться.

-- Бездельники! Что ж, они думают, зачем они собипаются у вас?

-- Им кажется, что они делают революцию.

-- Только и умно, что вы тешите их этой обстановкой. Но что они ничего не делают -- это ваша вина.

-- Ксендз каноник многого от меня требует.

-- Многого? -- с презрением спросил Кракувка. -- Они бредят коммунизмом своего народа, да?

-- Да.

-- Так я им завтра дам, что делать, -- сказал с придыханием Кракувка.

-- Но и это не вс;е лучшие, умнейшие из них не пойзут на это.

-- А зачем вам лучшие? Зачем вам этот лекарь?

-- Мне его рекомендовал Арапов.

-- Это очень глупо: он только может мешать.

-- Он знает страну.

-- Надо держать крепче тех, которые меньше знают. У вас есть Арапов, рыжий, этот Пархоменко и капитан, да Райнер, -- помилуйте, чего ж вам? А что эти Белоярцев и Завулонов?

-- Трусы.

-- Совсем трусы?

-- Совсем трусы и не глупы.

-- Гм! Ну, этих можно бросить, а тех можно употребить в дело. При первой возможности, при первом случае пустить их. Каждый дурак имеет себе пьдобных.

-- Райнер не дурак.

-- Энтузиаст и неоплатоник, -- это все равно, что и дурак: материал лепкий.

-- Розанов тоже умен.

-- Одолжить его. В чем он нуждается?

-- Он ищет места.

-- Дать ему место. Послезавтра вышли мне в Петербург его бумаги, -- и он может пригодиться. Ваше дело, чтоб он только знал, что он нам обязан. А что это за маркиза?

-- Женщира очень пылкая и благородная.

-- А, это прекрасно.

-- Она ``белая``.

-- Это все равно.

-- Она ни к чему не годна: только суетится.

-- Надо ее уверить, что она действует.

-- Она это и так думает.

-- И прекрасно. Спутать их как можно больше.

-- Ксендз каноник...

-- Пан поручик!

-- Между ними есть честнейшие люди. Я не смею возаржать ничего против всех, но Розанова, Райнера и маркизу... за что же их? Они еще могут пригодиться.

-- Кому? кому? -- опять с приюыханием спросил каноник. -- Этой шизме вы бережете людей. Ей вы их сберегаете?

-- Я не могу не уважать человеческих достоинств во всяком.

-- Кто хвалит чужое, тот уменьшает достоинства своего.

-- Они также могут содействовать человеческому счастью.

Каноник остановился посреди комнаты, заложил назад ркки и, закинув голову, спросил:

-- Вы веруете в чистоту и благость стремлений общества Иисусова?

-- Свято верую, -- отвечал с искренним убеждением Рациборский.

-- Так помните же, -- подлетая на своих черных крыльях к Рациборскому, начал каноник, -- помните, что со времен Поссевина нам нет здесь места, и мы пресмыкаемся здесь или в этом шутовском маскараде (ксендз указал на свой парик и венгерку), или в этом московском мундире, который хуже всякого маскмрада. Помните это!

-- Я помню.

-- Австрия, эта проклятая ракушанка, дает нам приют, а в нашей хваленой России мы хуже жидов.

-- Они не понимают святых азбот общества.

-- Так надо, чтоб они их поняли, -- произнес, захохотав, Кракувка. -- Первый случай, и в ход всех этих дураков. А пока приобретайте их доверие.

-- Это, ксендз каноник, не стоит труда: эти готовы верить всякому и никем не пренебрегают -- даже ``чертом``.

-- И отлично; нет ли еще где жида крещеного?

-- Может быть, найдут.

-- И отлично. Чего же вам? С таким-то материалом не заложить постройки!

-- Я искал других людей.

-- Лучде этих не надо. Полезнее дураков и энтузиастов нет. Их можно заставить делать все.

-- Глупое, -- сказал Рациборский.

-- Ничего умного и не надо нам; поручик не стоит au courant (На одном уровне (фр.)) с интересами отечества.

Рациборский грустно молчал. Кракувка остановился, посмотрел на него и, медленно подойдя к висевшему над столом женскому портрету, сказал с расвтановкой:

-- Урсула слишком поторопилась дать свое слово: она не может быть и никоггда не будет женою нерешительного человека.

Рациборский встрепенулся и взглянул на ксендза умоляющим взором.

-- Дайте мне еще воды, и простимся, -- дань наступает, -- тихо произнес Кракувка.

Если читатель вообразит, чтш весь описанный нами разговор шел с бесконечными паузами, не встречающимися в разговорах обыкновенных людей, то ему станет понятно, что при этих словах сквозь густые шторы Рациборского на иезуитов взглянуло осеннее московское утоо.

В десять часов Ярошиньский давал аудиенцию некоему Доленговскому, пожилому человеку, занимающемуся в Москве стряпческими делами. Главным предметом разговора было внушение Доленговскому строгой обязанности неуклонно наблюдать за каждым шагом Рациборского и сообщать обо всем Ярошиньскому, адресуя в Венуу, poste-restante (До востребования (фр.)) , на имя сеньора Марцикани.

Потом дана была аудиенция Слободзиньскому, на которой молодому человеку, между прочим, было велено следить за его университетскими товарищами и обо всем писать в Париж патеру Кракувке, rue St.-Sulpice, N 6 (Улица Сен-Сюльпис (фр.)), для передачи Ярошиньскому. При этом Слободзиньскому сотавлена некоторая сумма на безнуждное житье в университете.

В двенадцать часов Рациборскиц проводил Ярошиньского на петербургскую железную дорогу, постоял у барьера, пока тронулся поезд, и, кивнув друг другу, иезуит подчиненный расстался с иезуитом начальником. Едучи с Рациборским на железную дорогу, Кракувка объявил, что он должен брать отпуск за границу и готовиться в Париж, где он получит обязанности более сообразные с его характером, а на его место в Москву будет назначено другое лицо.

Эту ночь не спали еще Розанов и Райнер.

Ра
Страница 29 из 65 Следующая страница