Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 3

ала ее руку.

-- Здравствуй, Феоктиста! Посмотри-ка, аккуратно ли я закололась сзади.

-- Хорошо везде, матушка, -- отвечала миловидная черница, внимательно осматривая игуменью.

-- Все готово?

-- Уже начал положили.

-- Ну, пойдем, -- давай мантию.

Сестра Феоктиста сняла со стены мантию и накинула ее на плечи игуменьи. Мать Агния была сурово-величественна в этой длиннрй мантии. Даже самое лицо ее как-то преобразилось: ничего на нем не было теперь, кроме сухости и равнодушия ко всему окружающему миру.

-- Ну, до свидания, дети, -- сказалс она, подавая руки оставшимся у окна девушкам.

-- А мы разве не пойдем в церковь? -- спросила Лиза.

-- Как хотте. Вы устали, служба сегодня долгая будет, оставайтесь дома.

-- Лучше пойдем и мы, постоим сколько нам захочется.

-- Ну хорошо. Позовите Марину и поправьтесь тут, а я сейчас пришлю за вами сестру Феоктисту; она вас проводит в церковь.

По мосткам опустелого двора шла строгою поступью мать Агния, а за нею, держась несколько сзади ее левого плеча и потупив в землю прелестные голубые глазки, брела сестра Феоктиста.

-- Ах, какая хорошенькая! -- сказала Лиза вслед прошедшим монахиням.

-- Чудо что такое! -- подтвердила Гловацкая.

-- Это вы про сестру Феоктисту изволите говорить, барышня? -- вмешалась весноватая белица, камер-юнгфера матери Агнии.

-- Вот про эту монахиню, -- ответила Гловацкая.

-- Это она и есть сестра Феоктиста-с.

-- Прехорошенькая.

-- Это, барышня, в миру красоту-то наблюдают; а здесь все равны, что Феоктиста, что другая какая.

-- Давно она в монастыре?

-- Третий год, матушка; третий год, овдовемши, как в монастырь пошла. Она ведь еще в малом постриге.

-- Что же она тут при тетушке? -- спросила Лиза.

-- Так, тетенька любят, чтобы она при них находилась. Адъютантом своим называют ее.

-- Разве она с тетушкой живет?

-- Нет, у нее есть своя полкелья, а только когда в церковь или когда у тетеньки гости бывают, так уж сестра Феоктиста при них.

-- Зачем же это?

-- Так... Тетеньке так угодно.

-- Она знакома была тетушке прежде, что ль?

-- Не могу вам про это доложить, -- да нет, вряд, чтобы была знакома. Она ведь из прьстых, из города Брянскова, из купецкой семьи. Да простые такие купцы-то, не то чтобы как вон наши губернские или московские. Совсем из простого звания.

-- Господи Иисусе Христе сыне Божий, помилуй нас! -- раздалось опять за дверью. Весноватая белица твердо возгласила: ``Аминь``, -- и на пороге показалась сестра Феоктиста.

-- Спаси вас Господи и помилуй, -- проговорила она, подходя к девушкам и смиренно поддерживая одною рукою полу ряски, а другою собирая длинные шелковые четки с крестом и изящными волокнистыми кистями.

-- Здравствуйте, здравствуйте, -- пррветливо отвечали в один голос обе девушки.

Феоктиста добродушно поцеловала обеих и опять поклонилась.

-- Вот вы уже пришли; а мы еще не готовы совсем, -- извините нас, пожалуйста.

Сестра Феоктиста ласково улыбнулась и сказала:

-- Ничего-с: я посижу, подожду, -- и она села на кончике дивана.

-- Много мирских в церкви? -- спросила сестру Феоктисту продолжавшая торчать здесь белица.

-- Много. Яблоку упасть негде. Очень тесно в храме.

-- Пошлите, пожалуйста, нашу няню, -- попросила Лиза белицу, после чего та тотчас же вышла, а вслед за тем появилась Марина Абрамовна. Старуха, растопырив руки, несла в них только что выправленные утюгом белые платьица барышень и другие принадлежности их туалета.

-- Одевайтесь, матушки, а то к шапочному разбору придете, -- говорила Марина Абрамовна, кладя на стол принесенные вещи. Девушки стали одеваться, няня помогала то той, то другой.

-- Дайте я вам помогу, -- сказала сестра Феоктиста, положив в угол дивана свои четки.

Девушки вежливо отклоняли ее услужливость.

-- Нет, что ж такое, я помогу. Разве это трцдно?

И сестра Феоктиста, встряхнув белую крахмальную юбку, набросила ее на Гловацкую.

- Благодарю вас, душка моя, -- отвечала, закрасневшись, дечушка и, обернувшись, поцеловала два раза молодую монахиню.

А монахиня опять заворочалась в накрахмаленных вещах и одевала Женни в то же самое время, как Абрамовна снаряжала Лизу.

-- Как нынче манишки-то стали шить! Совсем как мужчинская рубашка, -- говорила сестра Феоктиста, оправшяя надетую на Женни манишку.

-- Вам нравится этот фасон?

-- Нет, я так говорю; легче как будто, а то, бывало, у нас все шнурки да шнурочки.

-- Вы давно в монастыре?

-- Давно. Уж и не помню когда, -- отвечала, смеясь, Феоктиста. -- Три года уж.

-- И не скучно вам?

-- О чем скучать-то? Спаси Господи и помилуй!

Сестра Феоктиста глубоко вздохнула и в середине двух юниц отправилась в церковь. В церкви была страшная давка и духота. Сестра Феоктиста насилу провела Лизу с Женей вперд к решетке, окружающей амвон, и отошла к особенному возвышению, на котором неподвижно стояла строгая игуменья. Воздух в церкви все более и более сгущался от зкпаха жарко горящих в огромном количестве восковых свеч, ладана и дыхания плотной толпы молящегося народа. Перед началом стихир мать Агния незаметно кивнула пальцем сестре Феоктисте. Та подошла к ней, сделала поясной поклон и подставила ухо, а потом опять поклонилась тем же поясным поклоном и стала тихонько пробираться к налим героиням.

-- Мать игуменья беспокоятся за вас, -- шепнула она девушкам. -- Они велели мне проводить вас домой; вы устали, вас Бог простит; вам отдохнуть нужно.

-- Пойдемте, -- так же шепотом отвечали обе девушки и стали пробираться вслед за Феоктистою к выходу. На дворе стояли густые сумерки.

-- Чаю напьетесь? -- спросила сестра Феоптиста, входя на крыльцо кельи.

-- По правде сказать, так всего более спать хочется, -- отвечала Лиза.

-- Ну так Христос с вами, спите. Прощайте, Госптдь с вами.

-- А нет, зайдите, зайдите, -- заговорили девушки.

-- Раздуйте самоварчик, -- сказала, входя, сестра Феоктиста. -- Ну, так спать? -- добавила она, обратясь к девицам.

-- Лежать, сестра Феоктиста, -- отвечала Лиза.

-- Ну, ложитесь, покатайтесь, поваляйтесь, расправьте косточки, а я вам душепарочки волью.

-- Милая! какая вы милая! -- сказала Лиза и крепко, взасос, по-институтски, поцеловала монахиню.

-- Чем так вам мила стала? Голуби вы мои! Раздевайтесь-ка, да на постельку.

Истомленные дорогою девушки начали спешно разоблачаться.

-- Где же лечь? -- спросила Лиза.

-- На постель, на постель, мой ангел, тетушка так сказала, -- отвечала сестра Феоктиста.

-- Валимся! -- проговорила Лиза и, забросив за уши свои кудри, упала на мягкую теткину постель. За нею с краю легла тихо Гловацкая.

-- Ну и отлично. Теперь я подам чайку.

-- Зачем же вы сами, сестра Феоктиста?

-- Да что ж за беда. Я и сама напьюсь с вами.

Чаек подали, и девушки, облокотясь на подушечки, стали пить. Сестра Феоктиста уселась в ногах, на кровати. Девушки, утомленные шестидневной дорогой, очень рады были мягкой постельке и не хотели чаю. Сестра Феоктистм налила им по второй чашке, но эти чашки стояли нетронутые и стыли на столике.

-- Кушайте!

-- Не хочется, -- отвечали обе девушки.

-- Ну, почивайте. Всенощная еще не скоро кончится. Часа полтора еще пройдет, опчивайте, а я пойду.

-- Нет, посидите с нами, вы ведь тоже устали, там духота такая в церкви.

-- Сестра Феоктиста! Как вы думаете, можно покурить потихоньку?

-- Ох, не знаю, право.

-- Ведь никто не взойдет?

-- Не знаю.

Лиза спрыгнула с кровати, зажгла папироску и села у печки.

-- Не тянет что-то.

-- Труба, верно, закрыта от грома. Я открою сейчас, -- и Феоктиста открыла трубу.

Женни тоже покурила, и обе девушки снова улеглись.

-- Душно, точно, голова так и кружится, да это ничего, Гоаподь подкрепляет, я привыкла уж, -- говорила Феоктиста, прощолжая прерванный разговор о церковной духоте.

-- Как вы успели привыкнуть так скоро? -- спросила, внимательно глядя на сестру Феоктисту, Лиза.

-- М-м... так. Привыкла, потому что здесь ведь хорошо.

-- Чем же хорошо?

-- Тихо так, хорошо.

Вышла пауза.

-- И вы никогда не скучаете? -- спросила Женни.

-- Чего скучать, надо Богу молиться, а не скучать.

-- Иногда против воли скучается.

Сестра Феоктиста вздохнула.

-- Молитвой надо ограждать себя, -- проговорила она тихо.

-- А если нельзя молиться? -- спросила быстро Лиза.

-- Отчего нельзя?

-- Если не спокоен, расстроен, взволнован.

-- Тут-то и молиться.

-- Вы это на себе испытали когда-нибудь?

-- Как же. Искушения тоже бывают большие и в монастыре.

-- Интриги?

-- Как изволите?

-- Интриги, говорю, есть? Сплетни, ссоры, клеветы, -- пояснила Лиза.

-- А! Ну все надо перенесть: на то покаяние, на то монастырь.

-- А есть это все?

-- Как вам сказать? -- отвечала Феоктиста с самым простодушным выражением на своем добром, хорошеньком личике. -- Бывает, враг саущает человека, все по слабости по нашей. Тут ведь не то, чтоб как со злости говорится что или делается.

-- А все враг смущает?

-- Все по слабости нашей.

-- Вы зачем пошли в монастырь-то?

-- Как изволите? -- переспросила сестра Феоктиста. Лиза повторила свой вопрос.

-- Так, пошла да и только.

-- Дурно вам было дома, что ль?

-- М-м... так. Муж помер, дитя помеерло, тятенька помер, я и пошла.

-- Разве никого больше не оставалось у вас, и состояния никакого не было?

-- Нет, видите, -- повернувшись лицом к Лизе и взяв ее за колено, начала сестра Феоктиста: -- я ведь вот церковная, ну, понимаете, православная, то есть по нашему, по русскому закону крещена, ну только тятенька мой жили в нужде большой. Городок наш маленький, а тятенька, на волю откупимшись, тут домик в долг тоже купили, хотели трактирчик открыть, так как они были поваром, ну не пошло. Только приказные судейские когда придут, да и то все в долг больше, а помещики все на почтовую станцию заезжали. Так, бывало, и плиты по неделе целой не разводим. Ну я уж была на возрасте, шестнадцатый годок мне шел; матери не было, братец в лакейской должности где-то в Петербурге, у важного лица, говорят, служит, только отцу они не помогали. Известно, в этакой столпце, самим им что, я думаю, нужно, в большом-то доме!

Феоктиста вздохнула и, помолчав,-продолжала:

-- Женихов у нас мало, да и то все глядят на богатеньких, а мы же опять и в мещанство-то только приписались, да и бедность. Оченб тятенька покойник обо мне печалился. Ну, а тут, так через улицу от нас, купйы жили, -- тоже недавно они в силу пошли, из мещан, а только уж богатые были; всем торговали: солью, хлебом, железом, всяким, всяким товаром. У нас ведь, по нашему маленькому месту, нет этих магазинов, а все вместе всем торгуют. Только были эти купцы староверы... не нашего, значит, закона, попов к себе не принимают, а все без попов. Ну, как там, Бог сам знает, как это сделалось, только этот купеческий сын Естифей Ефимыч вздумал ко мне присвататься. Из себя был какой ведь молодец; всякая бы, то есть всякая, всякая у нсс, в городе-то, за него пошла; ну, а он ко мне сватался. В доме-то что у них из-за этого было, страсти Божьи, как, бывало, расскажут. Мать у него была почтенная старуха, древняя такая и строгая. Я-то тогда девчонка была, ничего этого не понимала. Уж не знаю, как там покойничек Естифей-то Ефимыч все это с маменькой своей уладил, только так о спажинках прислали к тятеньке сватов.

-- Ну?

-- Ну и выдали меня замуж, в церкви так в нашей венчали, по-нашему. А тут я годочек всего один с мужем-то пожила, да и овдовела, дитя родилось, да и умерло, все, как говорила вам, -- тятенька тоже померли еще прежде.

-- А вы в монастырь и пошли?

-- Да и пошла вот.

-- А с мужем вы счастливы были?

-- Известно как замужем. Сама хорошо себя ведешь, так и тебе хорошо. Я уж мужа почмтала, и он меня жалел. Только свекровь очень уж строгая была. Страсть квкие они были суровые.

-- Обижала она вас?

-- Нет, обиды чтоб так не было, а все, разумеется, за веру мою да за бедность сердились, все мужа, бывало, упрекают, что взя неровню; ну, а мне мужа жаль, я, бывало, и заплачу. Вот из чего было, все из моей дурости. -- Жаркг каково! -- проговорила Феоктиста, откинув с плеча креповое покрывало.

-- Снимите шапку.

-- И то.

Феоктиста сняла бархатную шапку, и золотисто-русая коса, вырвавшись из-под сдерживавшей ее шапки, рассыпалась по черной ряске.

-- Господи! какое великолепие! -- вскрикнула Лиза.

-- Что это вы?

-- Смотри, смотри, Женни, какие волосы!

-- Что вы, что вы это, -- закрасневшись, лепетала сестра Феоктиста и протянула руку к только что снятой шапке; но Лиза схватила ее за руки и, любуясь монахиней, несколько раз крепко ее поцеловала. Женни тоже не отказалась от этого удовольствия и, перегнув к себе стройный стан Феоктисты, обе девушки с восторгом целовали ее своими свежими устами.

-- Что это вы? -- опять пролепетала монахиня.

-- Какая вы красавица, сестра Феоктиста!

-- Спаси Господи и помилуй; что это вам вздумалось! Искушение с вами, с мирскими, право.

Сестра Феоктиста набожно перекрестилась и добавила:

-- Ну, так вот я уж вам досажу. Вышедши замуж-то, я затяжелелк; ну, брюхом-то мне то того, то другого смерть вот как хочется. А великий пост был: у нач в доме, как вот словно в монастыре, опричь грибов ничего не варили, да и то по середам и по пятницам без масла. Маменька строго это соблюдала. А мне то это икры захочется, то рыбы соленой, да тпк захочется, что вот просто душенька моя выходит. Я, бывало, это Естифею Ефимычу ночью скажу, а он днем припасет, пронесет мне в кармане, а как спать ляжем с ним, я пологом задернусь на кровати, да и ем. Грех это так есть-то, Богу помолимшись, ну а я уж нипак стерпеть не могла. Брюхом это часто у женщин бывает. Ну и наказал же меня Господь за мои за эти за глупости! Ох-хо-хо!

Феоктиста утерла слезы, наполнившие длинные ресницы ее больших голубых глаз, и продолжала:

-- В самый в страстной вторник задумалось мне про селянку с рыбой. Вот умираю, хочу селянку с севрюжинкой, да и только. Пришел муж из лавки, легли спать, я ему это и сказываю по свое про хотенье-то. ``Что ты, говорит, дура, какие дни! Люди теперь хлеба мало вкушают, а ты что задумкла? Молись, говорит, больше, все пройдет``. А я вместо молитвы-то целовать его да упрашивать: ``Голубчик, говорю, сокол мой ясный, Естифей Ефимыч! уважь ты меня раз, я тебя сто раз уважу``. Пристаю к нему: ``Ручки, ножки, говорю, тебе перецелую; только уважь, покорми ты меня селяночкой``. Знала я, что как пристанешь к нему с лаской, беспременно он тебе сделает. Смотрю, точно уж, говорит: ``Только как, говорит, пронести? Пронести никак нельзя``. Это и правда. Рыбу там или ирку можно как в кармане пронесть, а селянку жидкую никак нельзя. Так я эо в горе и заснула. Утром, гляжу, муж толк меня под бок: ``Прибежи, говорит, часов в двенадцать в лавку``. Я догадалась, опять-таки его расцеловала. Ох, Боже, Боже мой, Боже мой! великая я грешница перед тобою!.. Жду не дождусь. Только пробило одиннадцать часов, я и стала надевать шубейку, чтоб к мужу-то идти, да только что хотела поставпть ногу на порог, а в двери наш молодец из лавки, как есть полотно бледный. ``Что ты, что ты, Герасим? -- спрашиваем его с маменькой, а он и слова не выговорит. -- Что, мол, пожар, что ли?`` В окно так-то смотрим, а он глядел, глядел на нас, да разом как крикнет: ``Хозяин, говорит, Естифей Ефимыч потонули``. -- ``Как потонул? где?`` -- ``К городничему, говорит, за реку чего-то пошли, сказали, что коли Фебосья Ивановна, -- это я-то, -- придет, чтоб его в чуланчике подождали, а тут, слышим, кричат на берегу: обломился, обломился, потонул. Побегли, -- ничего уж не видно, только дыра во льду и водой сравнялас, а приступить нельзя, весь лед иструх``. Ничего тур уж я и не помню. Побегли к городничему, и городничий сам пришел. Он, говорит, у меня не был, а был у повара, севрюги кусок принес, просил селянку сварить``. Это в трактир-то на станцию ему нельзя было идти, далеко, да и боязно, встретишь кого из своих, он, мой голубчик, и пошел мне селяночку-то эту проклятую готовить к городническому повару, да торопился, на мост-то далеко, он льдом хотел, грех и случился. Во всем я передо всеми повинилась. Что тут только мне было! Боже мой, Господи! Хуже меня по целому городу человека не ставили. И точно, что стоило. А уж свекровь, бчвало, как начнет: силы небесные, что только она говорила! И змея-то я, и блудница вавилонская, седящая при водах на звере червленне, -- чего только не говорила она с горя. Разумеется, мать, больно ей было, один сын только, и того лишилась. И не знаю я, как уж это все я только пережила! А только мне даже лучше было, что меня ругала маменька. А тут уж без покойника я родила девочку, -- хорошенькая такая была, да через две недели померла. Как я ни старалась маменьке угождать, все уж не могла ей угодить: противна я ей уж очень стала. Как я ей в глаза, она сейчас: ``иди, иди, еретица проклятая!`` Гонит меня. Думала в тятенькин домик перейти, что он мне оставил, маменька еще пуще осерчала: ``развратничать, говорит, захотела, полюбовников на свободе собирать хочется``. Я и стала проситься в монастырь, да вот и живу.

-- А домик ваш?

-- Так свекровь его взяла, а мне тут полкельи поставила.

-- И ничего вам не дают?

-- Нет, на что же мне, я работаю. Мне разве много нужно?

-- Зачем же вы ей отдали?

-- Да пусть. На что мне. Так оставила ей.

-- И тут вам, говорите, хорошо?

-- Хорошо, молюсь да работаю, что ж мне. Конечно, иной раз...

-- Что, скучно?

-- Нет, спаси Господи и помилуй! А все вот за эту... за красоту-то, что вы говорите. Не то, так то выдумают.

-- Что ж, кому мешает ваша красота?

-- Да так, неш это по злобе! Так враг-то смущает. Он ведь в мире так не смущает, а здесь, где блюдутся, он тут и вередует.

-- Вам жаль вашего мужа?

-- Очень жаль! Ах, как жаль. И где он, где его тело-то понесли быстрые воды весенние. Молюсь я, молюсь за него, а все не смолить мне моего греха.

-- Вы его любили?

-- Как же не любить мужа!

-- А дитя тоже жаль?

-- Нр знаю уж, как и сказать, кого больше жаль! Дитя жаль, да все не так, все усну, так забуду, а мужа и во сне-то не забуду. И во сне он меня мучит. Молюсь, молюсь Создателю: ``Господи, усмокой ты его, отжени от меня грех мой``. А только усну, только заведу глаза, а он надо мною стоит. Вот совсе стоит. Чувствую, холодный такой, мокрый весь, синий, как известно, утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится, глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой. Просто вот берет меня за плечи, целует, ``Феня, говорит, моя, друг мой!``

...Сестра Феоктиста остановилась, долго смотрела молча в одну точку темной стены и потом неожиданно, дернув на себе ряску, тревожно проговорила:

-- Кудри его черные вот так по лицу по моему... Ах ты Господи! Боже мой! Когда ж эти сны кончатся? Когда ты успокоишь и его душеньку и меня, грешницу нераскаянную.

Тихо, без всякого движения сидела на постели монахиня, устремив полные благоговейных слез глаза на озаренное лампадой распятие, молча смотрели на нее девушки. Всенощная кончилась, под окном послышались шаги и голос игуменьи, возвращавшейся с матерью Манефой. Сестра Феоктиста быстро встала, надела свою шапку с покрывалом и, поцеловав обеих девиц, быстро скользнула в двери игуменьиной кельи.



Глава седьмая. В НОЧНОЙ ТИШИНЕ



Глубоко запал в молодые сердца наших героинь простодушный рассказ сестры Феоктисты. Ни слова им не хотелось говорить, и ни слова они не сказали по ее уходе. Мать Агния
Страница 3 из 65 Следующая страница