LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 4

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    тихо вошла в комнату, где спали маленькие девочки, тихонько приотворила дверь в свою спальню и, видя, что там только горят лампады и ничего не слышно, заключила, что гости ее уснули, и, затворив опять дверь, позвала белицу.

    -- Умыться и раздетося, -- сказала она вошедшей девушке.

    -- Там приготовлено-с.

    -- Перенести сюда, да тише, не разбуди детей.

    В спальню вошла белица и тихонько понесла оттуда умывальный прибор.

    -- Пили чай? -- спросила игуменья вполголоса.

    -- Кушали, матушка.

    -- Давно легли?

    -- Давно-с, только они не спали, должно быть.

    -- Отчего?

    -- Сестра Феоктиста все у них там сидела на кровати, только вот сейчас выскочила.

    -- Спасибо ей.

    -- Все разговаривали с нею.

    -- Молодые люди, поговорить хотят.

    -- Да-с, все про мужа говорили.

    -- Про квкого мужа?

    -- Про Феоктистинова.

    -- Что ж они говорили?

    -- Все Феоктиста рассказывала, как жила у своих в миру.

    -- Ну?

    -- А они, барышни, все слушали. Все про сны какие-то сказывала им, что мужа видит.

    -- Это ты слышала?

    -- Как же-с!

    -- Сходи-ко к ней, чтоб завтра, как встанет... потаньше б встала и пришла ко мне.

    -- Слушаю-с!

    -- Давай умываться!

    Послышались плески воды.

    -- Лихаревская Аннушка заходила отдохнуть, -- говорила, подавая умыться, белица.

    -- Ну и что ж?

    -- Барыня-то ихняя вернулась.

    -- Вернулась?

    -- Вернулась, говорит, и прямо мужу в ноги.

    -- Ну?

    -- Простил-с, говорит, во всем.

    -- Дурак! -- как бы про себя заметила мать Агния и, сев на стул, начала тщательно вытираться полотенцем.

    -- А у матери Варсонофьи опять баталия была с этой с новой белицей, что из дворянок, вот что мать-то отдала.

    -- За что это?

    -- Все дворянством своим кичится, стало быть. У вас, говорит, все необразование, кляузы, говорит, наушничество. Такая ядовитая девушка, Бог с ней совсем.

    -- Верно, досадили ей.

    -- Не знаю-с.

    -- Варсонофия-то сама хороша. Вели-ка завтра этой белице за часами у ранней на поклоны статть. Скажи, что я приказала без рассуждений.

    -- Слушаю-с.

    -- Давай чистить зубы.

    Белица опяьт взошла на цфпочках в спальню и опять вышла.

    -- Что это у тебя в той руке? -- спросила игуменья.

    -- Сор какой-то... бумажку у печки какую-то подняла.

    -- Покажи.

    Белица подала окурочек тоненькой папироски, засунутый девушками в печку.

    -- Откуда это?

    -- Барышни, верно, курили.

    -- Не забудь, чтоб рано была у меня Феоктиста.

    -- Слушаю-с.

    Игуменья положила окурочек папиросы в карман своей ряски.

    -- А Никита был здесь?

    -- Как же-с.

    -- Я его и видеть не успела. А ты сказала казначее, чтоб отправила Татьяне на почту, что я приказала?

    -- Виновата, запомнила-с, завтра скажу. Плохо ей, Татьяне-то бедной. Мужа-то ее теперь в пожарную команду перевели; все одна, недостатки, говорит, страшные терпит.

    -- Бедная женщина.

    -- Да-с. На вас, говорит, только и надеется. Грех, говорит, будет барышне: я им всей душй служила, а они и забыли. Таково-то, говорит, господское сердце.

    -- Врешь.

    -- Право, Никитушка сказывал, что очень обижается.

    -- Врешь, говорю тебе. -- К брату давно поехали дать знать, что барышни прибыли?

    -- Перед вторым звоном Борис поехал.

    -- Отчего так долго собирался?

    -- Седло, говорит, никуда не годится, никакой, говорит, сбруи нет. Под бабьим начальством жить -- лучше, говорит, камни ворочать. На весь житный двор зевал.

    -- Его уж давно пора со двора долой. А гусар не был? -- совсем понизив полос, спросила игуменья.

    -- Нет-с, нынче не было его. Я все смотрела, как народ проходил и выходил, а только его не было: врать не хочу.

    -- То-то. Если ты только врешь на нее...

    -- Вот убей меня Бог на сем месте!

    -- Ну, уж половину соврала. Я с ней говорила и из глаз ее вижу, что она ничего не знает и в помышлении не имеет.

    -- Да ведь я и не докладала, что она чем-нибудь тут причинна, а я только...

    -- Врешь, докладывала.

    -- Нет, матушка, верно говорю: не докладывала я ничего о ней, а только докладала точно, что он это, как взойдет в храм Божий, так уставит в нее свои бельмы поганые и так и не сводит.

    -- Глядеть никому нельзя запретить, а если другое что...

    -- Нет, другого прочего до сих пор точно, что уж не замечала, так не замкчала, и греха брать на себя не хочу.

    -- А что Дорофея?

    -- Трезвонит-с.

    -- Г-м! Усмирилась?

    -- Нет-с. И ни вот капельной капельки.

    -- Все свое.

    -- Умру, говорит, а правду буду говорить. Мне, говорит, сработать на себя ничего некогда, пусть казначею за пшкупками посылают. На то она, говорит, казначея, на то есть лошади, а я не кульер какой-нибудь, чтоб летать. Нравная женщина!

    -- Я ее успокою.

    -- Владыке, говорит, буду жаловаться. Хочет в другой монастырь проситься.

    -- Что-о! в другой монастырь?

    -- Да-с. Так рассуждала.

    -- В другой монастырь! А! ну посмотрим, как ее переведут в другой монастырь. Разуй меня и иди спать, -- добавила игуменья.

    Лиза повернулась на кровати и шепнула:

    -- Вон оно мещанство-то!

    -- Да, -- также шепотом отвечала Жпнни, и девушки, завернувшись в одеяло, обнялись друг с другом. А мать Агния тихо вошла, перекрестила их, поцеловала в головы, потом тихо перешла за перегородку, упала на колени и начала читать положенную монастырским уставом полунощницу.



    Глава восьмая.. РОДНЫЕ ЛИПЫ



    Село Мерево отстоит сорок верст от губррнского города и семь отт уездного, в котором отец Гловацкой служит смотрителем уездного училища. Село Мерево стоит на самой почтовой дороге. В нем около двухсот крестьяоских дворов, каменная церковь и два помещичьи дома. Один из господских домов, построенный на крутом, обрывистом берегу реки, принадлежит вдове камергера Мерева, а другой, утопающий в зелени сада, разросшегося на роскошной почве лугового берега реки Рыбницы, кавалерийскому полковнику и местному уездному предводителю дворянства, Егору Николаевичу Бахареву. Деревня вытянута по обе стороны реки, и как раз против сада Бахаревых, доходящего до самого берега, через реку есть мост.

    Был девятый час вечера. Если б я был поэт, да еще хороший поэт, я бы непременно описал вам, каков был в этот вечер воздух и как хорошо было в такое время сидеть на лавочке под высоким частоколом бахаревского сада, глядя на зеркальную поверхность тихой реки и запоздалых овец, с блеянием перебегавших по опустевшему мосту. Кругом тихо-тихо, и все надвигается сгущающийся сумрак, а между тем как-то все видишь: только все предметы принимают какие-то гигантские размеры, какие-то фантастические образы. Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо паребегающая по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать, сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, и колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: ``Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая``. В деревнях мало таких индифферентных людей, и то всего чаще это бывают или барышни, или барыни. Деревенский человек, как бы ни мала была степень его созерцательности, как бы ни велики были гнетущие его нужды и заботы, всегда чуток к тому, что происходит в природе. Никогда он утром не примет к сердцу известного вопроса так, как примет его в густые сумерки или в палящий полдень.

    Итак, под высоким частоколом бахаревского сада, над самою рекою, была прилажена длинная дощатая скамейка, на которой теперь сидит целое обдество. Егор Николаевич Бахарев, высокий, плотный мужчина с огромнейшими седыми усищами, толстым славянским носом, детски веселыми и детски простодушными голубыми глазами. На левой щеке у него широкий белый шрам от сабельного удара. Одет он в голубую гусарскую венгерку с довольно полинялыми шнурами и в форменной военной фуражке. Он курит огромную немефкую трубку, выпуская из-под своих седых прокопченных усищ целые облака дыма, который по тихому ветерку прямо ползет на лиоц сидящих возле Бахарева дам и от которого дамы, ничего не говоря, бесцеремонно отмахиваются платками. В голенях у него сидит старая легавая сука, Сумбека, стоившая будто бы когда-то тысячу рублей, которую Егору Николаевичу несколько раз за нее даже и давали, но ни разу не дали. -- Бахарев сидит вторым от края; справа от него помещаются четыре женщины и в конце их одна стоящая фигура мужеского рода; а слеяа сидит очень высокий и очень тонкий человек, одетый совершенно так, как одеваются польские ксендзы: длинный черный сюртук до пят, черный двубортный жилет и черные панталоны, заправлерные в голенища козловых сапожек, а по жилету часовой шнурок, сплетенный из русых женских волос. Он уже совсем сед, гладко выбрит и коротко стрижется. В живых черных глазах этого лица видно много уцелевшего огня и нежности, а характерные заломы в углах тонких губ говорят о силе воли и сдержанности. Это смотритель уездного училища, Петр Лукич Гловацкий. Возле Гловацкого, заложив за спину руки, стоит вольнонаемный конторщик, мещанин Наркиз Феодоров Перепелицын. Ему лет под пятьдесят, он полон, приземист, с совершенно красным лицом и синебагровым носом, вводящи всех в заблуждение насчет его склонности к спиртным напиткам, которых Перееелицын не пил отроду. Он в синем сюртуке, белом жилете и штанах бланжевого трико. Слева стоит законная супруга предводителя, приобретенная посредством ночного похищения, Ольга Сергеевна, в белом чепце очень старого и очень своеобычного фасона, в марселиновом темненьком платье без кринолина и в большом красном французском платке, в который она беспрестанно самым тщательным образом закутывала с головы до ног свою сухощавую фигурку. Рядом с матерью сидит старшая дочь хозяев, Зинаида Егоровна, второй год вышедшая замуж за помещика Шатохина, очень недурная собою особа с бледно-сахарным лицом и капртзною верхнею губкою; потом матушка птпадья, очень полная женщина в очень узком темненьком платье, и ее дочь, очень тоненькая, миловидная девушка в очень широком платье, и, наконец, Соня Бахарева. Она несколько похожа на сестру Зину и несколько напоминает Лизу, но все-таи она более сестра Зины, чем Лизы. У нее очень хорошие каштановые волосы и очаровательный свеженький ротик. Вообще, это барышня, каких много: существо мелочно самолюбивое, тирански жестокое и сентиментально мечтательное. Такое существо, которое пока растет, так ничего в нем нет, а вырастет, станет ни швец, ни жнец, ни в дуду игрец. Проив Сони и дочери священника сидит на зеленой муравке человек лет двадцати восьми или тридцати; на нем парусинное пальто, такие же панталоны и пикейный жилет с турецкиими букетами, а на голове ветхая студенческая фуражка с голубым околышем и просаленным днмо. Это кандидат юридических наук Юстин Феликсович Помада. Наружность кандидата весьма симпатична, но очень непрезентабельна: он невысок ростом, сутул, с широкою впалой грудью, огромными красными руками и большою головою с волосами самого неопределенного цвета. Эта голова составляет самую резкую особенность всей фигуры Юстина Помады: она у него постоянно как будто падаеет и в этом падении тянет его то в ту, то в другую сторону, без всякого на то соизволения ее владельца.

    Все это общество, сидя против меревского моста, ожидало наших героинь, и некоторые из его членов уже начинали терять терпение.

    -- Верно, не приедут сегодня, -- заметила матушка попадья, опасаясь, чтобы батрачка без нее не поставила квасить неочередный кцбан.

    -- Очень может быть, -- поддержала ее Ольга Сергеевна, по мнению которой ни один разумный человек вечером не должен был оставаться над водою.

    -- Вовсе этого не может быть, -- возразил Бахарев. -- Сестра пишет, что они выедут тотчас после обеда; зеачит, уж если считать самое позднее, так это будет часа в четыре, в пять. Тут около пятидесяти верст; ну,п ять часов проедут и будут.

    -- А может быть, раздумали, -- слаоб возразила Ольга Сергеевна.

    -- Не может этого быть, потому что это было бы глупо, а Агния дурить не охотница.

    -- В дороге что-нибудь могло случиться скорее, -- проговорил сквозь зубы Гловацкий.

    -- Это так; это могло случиться: лошади и экипаж сделали большую дорогу, а у Никиты Пустосвята ветер в башке ходит, -- не осмотрел, наверное.

    -- Верхового не послать ли-с навстречу? -- предложил Перепелицын.

    -- Ну... подождем часочек еще: если не бцдет их, тогда нужно будет послать.

    -- Чем посылать, так лучше ж самим ехать, -- опять процедил Гловацкий.

    -- И то правда. Только если мы с Петром Лукичом уедем, так ты, Нарциз, смотри! Не моргай тут... действуй. Чтоб все, как говорил... понимаешь: хлопс-хлопс, и готово.

    -- Понимаю-с.

    -- То-то, а то ведь там небось в носки жарят.

    -- Как можно-с?

    -- Ну да, толкуй: можно-с... Эх, Зинп, Алексея-то твоего нет!

    -- Да, нет, -- простонала Зина.

    -- Чудак, право, какой! Семейная, можно сказать, радость, а он запропастился.

    Зина глубоко вздохнула, склонила набок головку и, скручивая пальчиками кисточку своей мантилии, печально обиженным тоном снова простонала:

    -- Я уж к этому давно привыкла.

    -- Давно-о? -- спросил старик.

    -- Да. Это всегда так. Стоит мне пожелать чего-нибудь оь мужа, и этого ни за что не будет.

    -- Что ты вздор-то говоришь, матушка! Алексей мужик добрый, честный, а ты ему жена, а не метресса какая-нибудь, что он тебе на зло все будет делать.

    -- Какой ты странный, Егор Николаевич, -- томно вмешалась Ольга Сергеевна. -- Уж, верно, женщина имеет причины так говорить, когда говорит.

    -- Нет, это еще не верно.

    -- Неужто же женщина, любящее, преданное, самоотверженное существо, станет лгать, выдумывать, клеветать на человека, с которым она соединена неразрывными узами! Странны ваши суждения о дочери, Егор Николаевич.

    -- А ваши еще страннее и еще вреднее. Дуйте, дуйте ей, сударыня, в уши-то, что она несчастная, ну и в самом деле увидите несчастную. Москва ведь от грошовой свечи сгорела. Вы вот сегодня все выболтали уж, так и беретесь снова за старую песню.

    -- Я не болтаю, как вы выражаетесь, и не дую никому в уши, а я...

    Но в это время за горою послышались ритмические удары копыт скачущей лошади, и вслед за тем показался знакомый всадник, несущийся во весь опор к спуску.

    -- Костик! -- вскрикнул Бахарев, быстро поднимаясь в тревоге со скамейки.

    -- Он-с, -- так же тревожно отвечал конторщик.

    Все встали с своих мест и торопливо пошли к мосту. Между тем форейтор Костик, проскакав половину моста, заметиь господ и, подняв фуражку, криичал:

    -- Едут! едут!

    -- Едут? Где едут? -- спрашивал Бахарев, теряясь от волнения.

    -- Сейчас едут, за меревскими овмнами уж.

    -- А! за овинами... Боже мой!.. Смотри, Нарциз... ах Боже... -- и старик побежал рысью по мосту вдогонку за Гловацким, который уже шагал на той стороне реки, наискось по направлению к довольно крутому спиралеобразному спуску.

    Дамы шли тоже так торопливо, что Ольга Сергеевна, несколько раз споткнувшись на подол своего длинного платья, наконец приостановилась и, обратясь к младшей дочери, сказала:

    -- Мне неловко совсем идти с Матузалевной, понеси ее, пожалуйста, Сонечка. Да нет, ты ее задушишь; ты все это как-то так делаешь, Бог тебя знает! Саша, дружочек, понесите, пожалуйста, вы мою Матузалевну.

    Священническая дочь приняла из-под шали Ольги Сергеевны белую кошку и положила ее на свои руки.

    -- Осторожней, дружочек, она не так здорова, -- скороговоркою добавила Ольга Сергеевна и, приподняв перед своего платья, засеменила вдогонку за опередившими ее дочерьми и попадьею.

    Кандидата уже не было с ними. Увидев бегущих стариков, он сам не выдеижал и, не размышляя долго, во все лопатки ударился навстречу едущим.

    Три лица, бросившиеся на гору, все разбились друг с другом. На половине спуска, отдуваясь и качаясь от одышки, стоял Бахарев, стараясь расстегнуть скорее шнуры своей венгерки, чтобы вдохнуть более воздуха; немноро впереди его торопливо шел Гловацкий, но тоже беспрестанно спотыкался и задыхался. Немощная плоть стариков плохо повиновалась бодрости духа. Зато Помада, уже преодолев самую большую крутизну горы, настоящим орловским рысаком несся по более отлогой косине верхней части спуска. Он ни на одно мгновение не призадумался, что он скажет девушкам, которые его никогда не видали в глаза и которых он вовсе не знает. Завидя впереди на дороге две белевшиеся фигуры, он удвоил рысь и в одно мгновение стал против девушек, несколько испуганных и еще более удивленных его появлением.

    -- Здравствуйте! -- сказал он, задыхаясь, и затем не мог вспомнить ни одного слова.

    -- Здравствуйте, -- растерянно отвечали девицы.

    Помада снял фуражку, обтер ее дном раскрасневшееся лицо и совсем растерялся.

    -- Кто вы? -- спросила Лиза.

    -- Я?.. Тут ждут... идут вот сейчас... идите...

    -- Кто? где ждет?

    -- Ваши.

    Девушки пошли, за ними пошел молча Помада, а сзади их, из-за первого поворота спуска, заскрипнл заторможенным колесом тарантас.

    -- Евгения! дочь! Женичка! -- раздалось впереди; и из окружающей ночной темноты выделилась длинная фигура.

    Гловацкая отгадала отцовский голос, вскрикнула, бросилась к этой фигуре и, охватив своими античными руками худую шею отца, плакала на его груди теми слезами, которым, по сказанию нашего народа, ангелы Божии радуются на небесах. И ни Помада, ни Лиза, безотчетно остановившиеся в молчании при этой сцене, не заметили, как к ним колтыхал ускоренным, но не скорвм шагом Бахарев. Он не мог ни слова произнесть от удушья и, не добежав пяти шагов до дочери, сделал над собой отчаянное усилие. Он как-то прохрипел:

    -- Лизок мой! -- и, прежде чем девушка успела сделать к нему шаг, споткнулся и упал прямо к ее ногмм.

    --- Папа, милый мой! вы зашиблись? -- спрашивала Лиза, наклоняясь к отцу и обнимая его.

    -- Нет... ничего... споткнулся... стар становлюсь, -- лепетал экс-гусар голосом, прерывающимся от радостных слез и удушья.

    -- Вставайте же, милый вы мой.

    -- Постой... это ничего... дай мне еще поцеловать твои ручки, Лизок... Это... ничего... ох.

    Бахарев стоял на коленях на пыльной дороле и целовал дочернины руки, а Лиза, опустившись к нему, целовала его седую голову. Обе пары давно-давно не были так счастливы и обе плакали. Между тем подошли дамы, и приезжие девушки стали переходить из объятий в объятия. Старики, прийдя в себя после первого волнения, обняли друг друга, поцеловались, опять заплакали, и все общество, осыпая друг друга расспросами, шумно отправилось под гору. Вне всякой радости и вне всякого внимания оставался один Юстин Помада, шедший несколько в стороне, пошевеливая по временам свою пропотевшую под масляной фуражкой куафюру.

    У самого моста, где кончался спуск, общество нагнало тарантас, возле которого стояла Марина Абрамовна, глядя, как Никитушка отцеплял от колеса тормоз, прилаженный еще по допотопному манеру.

    -- Здорово, ребятки! -- крикнул Егор Николаевич, поравнявшись с тарантасом.

    -- Здравствуйте, батюшка Егор Николаевич! -- отозвались Никитушка и Марина Абрамовна, устремляясь поцеловать барскую урку.

    -- Здравствуй, Марина Мнишек, здравствуй, Никита Пустосвят, -- говорил Бахарев, целуяссь с слугами. -- Как ехали?

    -- Ничего, батюшка, ехали слава Богу.

    -- Ну ехали, так и поезжайте. Марш! -- скомандовал он.

    Тарантас поехал, стуча по мостовинам; господа пошли сбоку его по
    Страница 4 из 65 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 20] [ 20 - 30] [ 30 - 40] [ 40 - 50] [ 50 - 60] [ 60 - 65]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.