Н.С.Лесков НЕКУДА Роман в трех книгах Страница 64

ать, -- говорила ей Евгения Петровна.

-- Нет, пожалуйста, позволь сегодня. Я хочу все сегодня кончить, -- говорила она, давая девушке ключи и деньги на расходы.

Вошла, возвратившись с прогулки, Абрамовна, обхватила Лизину голову, заплакала и вдруг откинулась.

-- Седые волосы! -- воскликнула она в ужасе.

Женни нагнулась к голове Лизы и увидела, что половина ее волос белые. Евгения Петровна отделила прядь наполовину седых волос Лизы и перевесила их через свою ладонь у нее перед глазами. Лиза забрала пальцем эти волосы и небрежно откинула их за ухо.

-- Где ты была? -- спрашивала ее Евгения Петровна.

-- После, -- отвечала Лиза.

Только когда Евгения Петровна одевала ее за драпиповкою в свое белье и теплый шлафрок, Лиза долго смотрела на огонь лампады, лицо ее стало как будто розоветь, оживляться, и она прошептала:

-- Я видела, как он умер.

-- Ты видела Райнера? -- спросила Женни.

- - Видела.

-- Ты была при его казни!

Лиза молча кивнула в знак согласия головою.

В доме шептались, как при опасном больном. Няня обряжала нанятую для Лизаветы Егоровны комнату; сама Лиза молча лежала на кровати Евгении Петровны. У нее был лихорадочный озноб.

Через два или три часа привезли вещи Лизы, и еще через час она перешла в свою новую комнату, где все было установлено в порядке и в печке весело потрескивали сухие еловые дрова.

Озноб Лизы не прекращался, несмотря на высокую температуру усердно натопленной комнаты, два теплые одеяла и несколько стаканов выпитого ею бузинного настоя.

Послали за Розановым. Лизавета Егоровна встретила его улыбкой и довольно крепко сжала его руку.

-- Лихорадка, -- сказал Розанов, -- простудились?

-- Верно, -- отвечала Лиза.

-- Далеко ездили? -- спросил Розанов.

Лиза кивнула утвердительно головою.

-- В одной своей городской шубке, -- подсказала Евгения Петровна.

-- Гм! -- произнес Розанов, написал рецепт и велел приготовить теплую ванну.

К полуночи озноб неожиданно сменился жестоким жаром, Лиза начала покашливать, и к утру у нее появилась мокрота, окрашенная алым кровяным цветом. Розанов бросился за Лобачевским.

В востмом часу утра они явились вместе. Лобачевский внимательно осмотрел больную, выслушал ее грудь, взял опять Лизу за пульс и, смотря на секундную стрелку своих часов, произнес:

-- Pheumonia, quae occupat magnam partem dextri etapecem pulmoni sinistri, complicata irritatione systemae nervorum. -- Pulsus filiformis (Воспаление, которое уже занимает большую часть правого легкого и верхушку левого, причем все это осложняется жестокью нервною возбужденностью. Пульс нитеобразный. (Прим. автора.)) .

-- Mea opinioe, -- отвечал на том же мертвом языке Розанов, -- quod hic est indicatio ad methodi medendi antiflogistica; hirudines medicinales numeros triginta et nitrum (По моему мнению, нужно употребить метод противовоспалительный: тридцать пиявок и селитру внутрь. (Прим. автора.)).

-- Prognosis lactalis, -- еще ниже заговорил Лобачевский. -- Consolationis gratia possumus proscribere amygdalini grana quatuor in emulsione amygdalarum dulcium uncias quatuor, -- et nihil magis! (Предсказание безнадежное. Для успокоения больной можем прописать амигдалин четыре грана в четырех унциях миндальной эмульсии, и ничего более. (Прим. автора.)).

-- Нельзя ли перевести этот приговор на такой язык, чтобы я его понимала, -- попросила Лиза. Розанов затруднялся ответом.

-- Удивительно! -- произнесла с снисходительной иронией больная. -- Неужто вы думаете, что я боюсь смерти! Будьте честны, господин Лобачевский, скажите, что у меня? Я желаю знать, в каком я положении, и смерти не боюсь.

-- У вас воспаление легких, -- отвечал Лобачевсаий.

-- Одного?

-- Обоих.

-- Значит, finita la comedia? (Комедия окончена (итал.)).

-- Положение трудное.

-- Выйдите, -- сказала она, дав знак Розанову, и взяла Лобачевского за руку.

-- Люди перед смертью бывают слабы, -- начала она едва слышно, оставшись с Лобачевским. -- Физические муки могут заставить человека сказать то, чего он никогда не думал; могут заставить его сделать то, чего бы он не хотел. Я желаю одного, чтобы этого не случилось со мною... Но если мои мучения будут очень сильны...

-- Я этого не ожидаю, -- отвечал Лобачевский.

-- Но если бы?

-- Что же вам угодно?

-- Убейте меня разом.

Лобачевский молчал

-- Уважьте мое законное жешание...

-- Хорошо, -- тихо произнес Лобачевский.

Лиза с благодарностью сжала его руку.

Весь этот день она провела в сильном жару, и нервное раздражение ее достигало крайних пределов: она вздрагивала при малейшем шорохе, но старалась владеть собою. Амигдалина она не хотела приримать и пила только ради слез и просьб падавшей перед нею на колени старухи.

Перед вечером у нее началось в груди хрипение, которое становилось слышным по всей коммнате.

-- Ага, уже началась музыка, -- произнес шепотом Лобачевский, обращаясь к Розанову.

-- Да, худо.

-- К утру все будет кончено.

-- Вы не бойтесь, -- сказал он, держа за руку больную. -- Больших мучений вы не испытаете.

-- Я верю вам, -- отвечала Лиза.

-- Батюшка!.. -- трепеща всем телом и не умея удержать в повиновении дрожащих губ, остановила Лобачевского на лестнице Абрамовна.

-- Умрет, старушка, умрет, ничего нельзя сделать.

-- Батю-ш-ш-шка! -- опять простонала старуха.

-- Ничего, ничего, няня, нельзя сделать, -- отвечал, спускаясь по ступеням, Лобачевский.

Все существо старухи обратилось с этой минуты в живую заботу о том, чтобы больная исповедовалась и причастилась.

-- Матушка, Лизушка, -- говорила она, заливаясь слезами, -- ведь от этого тебе хуже не будет. Ты ведь христианского отца с матерью дитя: пожалей ты свою душеньку.

-- Оставьте меня, -- говорила, отворачиваясь, Лиза.

-- Ангел мой! -- начинала опять старуха.

-- Нельзя ль ко мне привезть Бертольди? -- отвечала Лиза.

-- На что вам Бертьльди? -- спокойно урезонивал больную Розанов. -- Она только будет раздражать вас. Вы сами хотели избегать их; теперь же у вас с ними ведь ничего нет общео.

-- Однпко оказывается больше, чем я думала, -- отвечала раздражительно Лиза. Розанов замолчал.

-- Лиза, послушайся няни, -- упрашивала со слезами Женни.

-- Матушка! друг мой! Послушайся няни, -- умоляла, стоя у кровати на коленях, со сложенными на груди руками, старуха.

-- Лизавета Егоровна! Гейне, умирая, поручал свою бессмертную душу Богу, отчего же вы не хотите этого сделать хоть доя этих женщин, которые вас так любят? -- упрашивал Розанов.

-- Хорошо, -- пноизнесла с видимым усилием Лиза. Абрамовна вскочила, поцеловала руку больной и послала свою кухарку за священниокм, которая возвратилась с какою-то длинненькою связочкою, завернутою в чистенький носовой платочек.

Сверточек этот она осторожно положила на стул, в ногах Лизиной постели. Больной становилось хуже с каждою минутою. По целой комнате слышалось легочное клокотание, и из груди появились окрмшенные кровью мокроты.

Пришел пожилой священник с прекрасным бледным лицом, обрамленным ниспадающими по обе стороны черными волнистыми волосами с легкою проседью. Он поклонился Евгении Петровне и Розанову, молча раскатал свернатый епитрахиль, надел его, взял в руки крест и с дароносицею вошел за Абрамовною к больной.

-- Попросите всех выйти из этой комнаты, -- шепнул он няне.

Они остались вдвоем с Лизою. Священник тихо произнес предысповедные слова и наклонился к больной. Лиза хрипела и продолжала смотреть на стену. Священник вздохнул, осенив ее крестом, и сильно взволнованный вышел из-за ширмы.

Провожая его, Розанов хотел дать ему деньги. Священник отнял руку.

-- Не беспокойтесь; не за что мне платить, -- сказал он.

Розанов не нашелся ничего сказать. Когда Розанов возвращаься в комнату больной, в передней его встретила немка-хозяйка с претензиею, что к ней перевезли умирающую.

-- Вам будет заплачено за все беспокойства, -- ответил ей, проходя, Розанов. Усиливающееся легочное хрипение в груди Лизы предсказывало скорую смерть. Заехал Лобачевский и, не заходя за ширмы, сказал:

-- Конец.

-- Вы очень изнурены, это для вас вредно, усните, -- посоветовал он Евгении Петровне.

Та махнула опять рукою и заплакала.

-- Перестань, Женни, -- произнесла чуть внятно

Лиза, давясь мовротой. -- Душит меня, -- проговорила она еще тупее через несколько времени и тотчас же, делая над собою страшное усилие, выговорила твердо: -- С ними у меня общего... хоть ненависть... хоть неумение мириться с тем обществом, с которым все вы миритесь... а с вами... Ничего, -- договорила она и захлебнулась.

-- Батюшка! колоколец уж бьет, -- закричала из-за ширмы стоявшая возле умирающщей Лизы Абрамовна.

Розанов метнулся за шиимы. Лиза с выкатившимися глазпми судорожно ловила широко раскрытым ртом воздух. Евгения Петровна упала в дурноте со стула; растерявшийся Розанов бросился к ней. Когда он лил воду сквозь сжатые зубы Евгении Петровны, в боллной груди умирающей прекратилось хрипение.

Пьсадив Вязмитинову, Розанов вошел за ширмы. Лиза лежала навзничь, закинув назад голову, зубы ее были стиснуты, а посиневшие губы открыты. На неподвижной груди ее лежал развернутый платочек Абрамовны с тремя восковыми свечечками, четвертая тихо теплилась в замершей руке Лизы. Абрамовна, наклонив голову, шептала молитву и заводила веками остановившиеся глаза Лизы.

Похороны Лизы были пртсты, но не обошлись без особых заявлений со стороны некоторых граждан. Один из них прошел в церковь со стеариновою свечкою и во все время отпевания старался вылезть наружу. С этою же свечкою он мыкался всю дорогу до кладбища и, наконец, влез с нею на земляной отвал раскрытой могилы.

-- Господа, мы просим, чтоб речей не было, этого не желала покойница и не желаем мы, -- произнес Розанов, заметя у гражданина со стеариновою свечою какую-то тетрадку.

Всякие гражданские мотивы были как-то ужасно противны в эти минуты, и земля на крышку Лизиного гроба посыпалась при одном церковном молении о вечном покое. Баронесса Альтерзон была на похоронах сестры и нашла, что она, бедныжкка, очень переменилась. Белоярцев шел на погребение Лизы тоже с стеариновою свечою, но все время не зажигал ее и продержал в рукаве шубы. Тонкое, лисье чутье давало ему чувствовать, что погода скоро может перемениться и нужно поубрать парусов, чтобы было на чем после пролавировать.



Глава двадцать пятая. НОВЕЙШИЕ МОДЫ И ФАСОНЫ



(Последняя глава вместо эпилога)



Девятого мая, по случаю именин Николая Степановича, у Вязмитиновых была пирушка. Кроме обыкновенных посетителей этого дома, мы встречаем здесь множество гостей, вовсе нам не знакомых, и несколько таких лиц, которые едва мелькнули перед читателем в самом начале романа и которых читатель имел полное право позабыть до сих пор. Здесь вдова камергерша Мерева, ее внучка, которой Помада когда-то читал чистлписание и которая нынче уже выходит зкмуж за генерала; внук камергерши, в гусарском мундире, с золотушным шрамом, выходящим на щеку из-под левой челюсти; Алексей Павлович Зарницын в вицмундире и с крестом за введение мирового положения о крестьянах, и, наконец, брат Евгении Петровны, Ипполит Петрлвич Гловацкий, которого некогда с такими усилиями старались отратовать от тяжелой ответственности, гоозившей ему по университетскому делу. Теперь Ипполит Гловацкий возмужал, служит чиновником особых поручений при губернаторе и старается держать себя государственным человеком.

Губерния налетела сюда, как обыкновенно губернии налетают: оддин станет собираться, другому делается завидно, -- дело сейчас находится, и, смотришь, несколько человек, свободно располагающих временем и известным капиталом, разом снялись и полетели вереницею зевать на зеркальные окна Невского проспекта и изучать то особенное чувство благоговейного трепета, которое охватывает человека, когда он прикасается к топазовой ручке звонка у квартиры могущественной особы.

Камергерша Мерева ехала потому, что сама хотела отобрать и приготовить прищаное для выходящей за генерала внучки; птом желала просить полкового командира о внуке, только что произведенном в кавалерийские корнеты, и, наконец, хотела повидаться с какими-то старыми приятелями и основательно разузнать о намерениях правительства по крестьянской реформе. Камергерша Мерева была твердо уверена, что вечное признание за крестьянами прав личной свободы дело решительно невозможное, и постоянно выискивала везде слухов, благоприятствующих ее ндеждам и ожиданиям.

Алексей Павлович Зарницын поехал в Петербург, потому что поехала Мерева и потому что самому Алексею Павловичу даво смерть как хотелось прокатиться. Практическая и многоопытная супруга Алексея Павловича давно вывела его в уездные предводители дворянства и употребпла его для поправления своих отношений с камергершей, которая не хотела видеть Кожухову с тех пор, как тв, заручившись дарственною записью своего первого мужа, выжила его из его собственного имения. Не сама Мерева, а ее связи с аристократичееским миром Петербурга были нужны Катерине Ивановне Зарницыной, пожелавшей ввиду кивающей ей старости оставить деревенскую идиллию и пожить окнами на Большую Морскую или на Миллионную. Катерине Ивановне задумалось провести жизнь так, чтобы Алексей Павлович в двенадцать часов уходил в должность, а она бы выходила подышать воздухом на Английскую набережную, встречалась здесь с одним или двумя очень милмыи несмышленышами в мундирах конногвардейских корнетов с едва пробивающимся на верхней губе пушком, чтобы они поговорили про город, про сктромные скандалы, прозябли, потом зашли к ней, Катерине Ивановне, уселись в самом уютном уголке с чашкою горячего шоколвда и, согреваясь, впадали в то приятное состояние, для которого еще и итальянцы не выдумали до сих пор хорошего названия. И так далее: все "в самом, в самом игривом"``, и все при неотменном присутствии корнета с пробивающимся на верхней губе пушком.

Катерина Ивановна, долго засидевшаяся в провинциальной глуши, обманывала себя, преувеличивая светское значение старой камергерши. Одни петербургские связи Меревой от времени слишком вытянулись и ослабели, другие уже вовсе не существовали. Но Катерина Ивановна не брала этого в расчет, всячески заискивалк располоюения Меревой сама и возила к ней на поклон своего мужа.

Алексей Павлович давно утратил свою автономию и плясал по жениной дудке. Он был снаряжен и отправлен в Петербург с целью специально служить камергерше и открыть себе при ее посредстве служебную дорогу, но он всем рассказывал и даже сам был глубоко убежден, что едет в Петербург для того, чтобы представиться министру и получить от него инструкцию пл некоторым весьма затруднительным вопросам, возникающим из современных дворянских дел.

Губернаторский чиновник особых поручений Ипполит Гловацкий, огорчаемый узкостью губернской карьеры, поехал с Зарницыным, чтобы при содействии зятя переместиться на службу в Петербург.

-- Как же ты оставишь отца? -- спрашивала его Евгения Петровна.

-- А что же, матушка, делать! Нельзя же мне с этих пор закабалить себя в провинции и погубить свою карьеру.

-- Это, к сожалению, очень грустно, но совершенно справедливо, -- заметил Вязмитинов.

-- Я сама поеду весною с детьми к отцу, -- отвечала Евгения Петровна.

-- Лучше перевезем его сюда.

-- Нет, зачем же! Для чего тащить его из-под чистого неба в это гадкое болото! Лучше я к нему поеду; мне самой хочется отдохнуть в своем старом домике. Поживу с отцом, погощу у матери Агнии, поставлю памятник на материной могиле...

-- А что мать Агния? -- спросил Вязмитинов, обращаясь к Меревой.

Вся эта беседа происходит за круглым чайным столом в день упомянутых именин Вязмитинова. Камергерша сложила свои сухие, собранные в смокву губы и, произнося русское у не как русское ю, а как французскео u, отвечала: ``ужасная чудиха!``

-- Помнишь, Ипполит, как она когда-то не могла простить тебе твоего отзыва о монастырях и о Пушкине? -- говорил весело Вязмитинов.

-- Однако простила же, и, может быть, благодаря ей Ипполит не сделался солдатом, -- вмешалась Евгения Петровна.

-- Что ее племянница? -- осведомилась Мерева.

-- Лиза? Она умерла.

-- Скажите! Как это странно! Отчего же это она умерла?

-- Простудилась.

-- Всю жизнь изжила, -- подсказал Вязмитинов.

-- Какой ты нынче острогон! -- заметил, ставя на стол свою чашку, Розанов.

-- С ней там опять была история почти в том же роде, -- начала, выдавливая слова, Мерева. -- На моего внука рассердилась -- вот на него, -- пояснила камергерша, указывая на золотушного гусара.

-- Это вы о ком говорите?

-- Об игуменье.

-- Извините, пожалуйста, я не понял.

-- Да. Представьте себе, у них живописцы работали. Ню, она на воротах назначила нарисовать страшный суд -- картину. Ню, мой внук, разумеется, мальчик молодой... знаете, скучно, он и дал живописцу двадцать рублей, чтобы тот в аду нарисовал и Агнию и всех ее главных помощниц.

Несколько человек захохотали и посмотреби на молодого гусара.

-- Ню, так и сделал, -- заключила, улыбаясь, Мерева. -- Старуха рассердилась, прогнала живописца и велела все лица перерисовать.

-- Гласность, -- заметил какой-то желчный пожилой чиновник.

-- Да, а себя, говорят, так и велела оставить.

-- Все это было бы смешно, когда бы не было так глупо, -- сказал за стулом Евгении Петровны Розанов.

-- Именно, -- отвечала хозяйка.

О Феоктисте Мерева ничего не знала.

-- А об этом, -- говорила она, захватив одного статского генерала со звездою, -- я хоть и в провинции живу, но могу вам сообщить самые верные сведения, которые прямо идут из самых верных источников. Австрийский император, французский император и прусский король писали к нашему императору, что так как у них крестьяне все освобождены без земли, а наш император дал крестьянам землю, то они боятся, что их крестьяне, узнавши про это, бунт сделают, и просили нашего императора отобрать у наших крестьян землю назад. Ню, и наш император принял это во внимание. Я это наверное знаю, потому что наш владыка был здесь в Петербурге, и его регент, который с ним тоже был здесь, все это мне самой рассказывал.

-- Смею вас уверить, ваше превосходительство, что все это чистейший вздор, -- распинался перед Меревою статский генерал, стараясь ее всячески урезонить.

-- Ах, нет, нет, нет! Нет, вы уж, пожалуйста, не говорите мне этого, -- отпрашивалась Мерева.

-- Ну и хроошо; ну и положим, что должность, как ты говоришь, самостоятельная; ну что же я на енй сделаю? -- спрашивал в углу Ипполит у Вязмитинова, который собирался сейчас просить о нем какого-то генерала.

-- Можешь самостоятельно работать, можешь заявлять себя с выгодной стороны и проводить полезную инициативу.

-- Да... инициатива, это так... Но место это все-таки выходит в восьмом классе, -- что же я получу на нем? Мне нужен класс, дорога. Нет, ты лучше проси о том месте. Пуская оно там и пустое, да оно в седьмом классе, -- это важно, если меня с моим чинишком допустят к исправлению этой должности.

-- Если ты так смотришь, пусть будет по-твоему, -- отвечал Вязмитинов.

-- Да как же смотреть-то иначе?

-- Пожалуй, может быть ты и прав.

-- Нет, позвольте, -- говорили наперебой молодая супруга одного начальника отделения и внучка камергерши Меревой, забивая насмерть Зарницына и еще нескольких молодящихся чиновников. -- Что же вы, однако, предоставили женщине?

-- Наш закон... Наш закон признает за женщиною право собственности и по выходе замуж, у нас женщина имеет право подавать свой голос на выборах... -- исчислял Зарницын.

-- Да это закон, а вы-то, вы-то сами что предоставили женщине? Что у вас женщина в семье? Мать
Страница 64 из 65 Следующая страница