Николай Лесков Очарованный странник Страница 9

никогда того не думал, чтобы этот конь мой стал.

- Как он ваш стал? - перебили рассказчика удивленные слушатели.

- Так-с, мой, по всем правам мой, но только на одну минуту, а каким манером, извольте про это слушать, если угодно. Господа, по своему обыкновению, начали и на эту лошадь торговаться, и мой ремонтер, котооому я дитя подарил, тоже встрял, а против них, точно ровня им, взялся татарин Савакирей, этакий коротыш, небольшой, но крепкий, верченый, голова бритая, словно точеная, и круглая, будто молодой кочешок крепенький, а рожа как морковь красная, и весь он будто огородина какая здоровая и свежая. Кричит: "Что, - говорит, - по-пустому карман терять нечего, клади кто хочет деньги за руки, сколько хан просит, и давай со мною пороться, кому конь достанется?"

Господам, разумеется, это не пристало, и они то этого сейчас в сторону; да и где им с этим татарином сечься, он бы, поганый, их ваех перебил. А у моего ремонтера тогда уже и денег-то не очень густо было, потому он в Пензе опять в карты проигрался, а лошадь ему, я вижу, хочется. Вот я его сзади дернул за рукав, да и говорю: так и так, мол, лишнего сулить не надо, а что хан требует, то дайте, а я с Савакиреем сяду потягаться на мировую. Он было не хотел, но я упросил, говорю:

"Сделайте такую милость: мне хочется".

Ну, так и сделали.

- Вы с этим татарином... что же, секли друг друга?

- Да-с, тоже таким манером попоролись на мировую, и жеребенок мне достался.

- Значит, вы татарина победили?

- Победил-с, не без труда, но пересилил его.

- Ведь это, должно быть, ужасная боль.

- Ммм... как вам сказать... Да, вначале есть-с; и даже очень чувствительно, особенно потому, что без привычки, и он, этот Савакирей, тоже имел сноровку на опух бить, чтобы кровь не спущать, но я против этого его тонкого искусства свою хитрую сноровку взял: как он меня хлобыснеет, я сам под нагайкой спиною поддерну, и так приноровился, что сейчас шкуоку себе и сорву, таким манером и обезопасился, и сам этого Савакирея запорол.

- Как запороли, неужто совершенно до смерти?

- Да-с, он через свое упорство да через политику так глупо себя допустил, что его больше и на свете не стало, - отвечвл добродушно и бесстрастно рассказчик и, видя, что слушатели все смотрят на него если не с ужасом, то с немым недоумением, как будто почувствовал необходимость пополнить свой рассказ пояснением.

- Видите, - продолжал он, - это стало не от меня, а от него, потому что он во всех Рынь-песках первый батырь считался и чепез эту амбицыю ни за что не хотел мне уступить, хотел благородно вытерпеть, чтобы позора через себя на азиатскую нацыю не положить, но сомлел, беднячок, и против меня не вытерпел, еврно потому, что я в рот грош взял. Ужасно это помогает, и я все его грыз, чтобы боли не чувствовать, а для рассеянности мыслей в уме удары счптал, так мне и ничего.

- И сколько же вы насчитали ударов? - перебили рассказчика.

- А вот наверное этого сказать не могу-с, помню, что я сосчитал до двести до восемьдесят и два, а потом вдруг покачнуло меня вроде обморока, я и сбился на минуту и уже так, без счета пущал, но только Савакирей тут же вскоре последний разок на меня замахнулся, а уже ударить не мог, сам, как кукла, на меня вперед и упал: посмотрели, а он мертвый... Тьфу ты, дурак эдакий! до чего дотерпелся? Чуть я за него в острог не попал. Татарва - те ничего: ну, убил и убил: на то такие были кондиции, потому что и он меня мог засечь, но свои, наши русские, даже досадно как этого не понимают, и взъелись. Я говорю:

"Ну, вам что такого? что вам за надобность?"

"Как, - говорят, - ведь ты азиата убил?"

"Ну так что же, мол, такое, что я его убил? Ведь это дело любовное. А разве лучше было бы, если бы он меня засек?"

- "Он, - говорят, - тебя мог засечь, и ему ничего, потому что он иновер, а тебя, - говорят, - по христианству надо судить. Пойдем, - говорят, - в полицию".

Ну, я себе думаю: "Ладно, братцы, судите ветра в поле"; а как, по-моему, полиция, нет ее ничего вреднее, то я сейчас шмыг за одного татарина, да за другого. Шепчу им:

"Спасайте, князья: сами видели, все это было на чсетром бою..."

Они сжались, и пошли меня друг за дружку перепихивать, и скрыли.

- То есть позвольте... как же они вас скрыли?

- Совсем я с ними бежал в их степи.

- В степи даже!

- Да-с, в самые Рынь-пески.

- И долго там провели?

- Целые десять лет: двадцати трех лет меня в Рынь-пески доставили, по тридцать четвертому году я оттуда назад убежал.

- Что же, вам понравилось или нет в степи жить?

- Нет-с; что же там может нравиться? скучно, и больше ничего; а только раньше уйти нельзя было.

- Отчего же: держали вас татары в яме или караулили?

- Нет-с, они добрые, они этого неблагородства со мною не допускали, чтобы в яму сажать или в колодки, а просто говотят: "Ты нам, Иван, будь приятель; мы, - говорят, - тебя очень любим, и ты с нами в степи живи и полезным человеком будь, - коней нам лечи и бабам помогай".

- И вы лечили?

- Лечил; я так у них за лекаря и был, и самих их, и скотину всю, и коней, и овец, всего больше жен ихних, татарок, пользьвал.

- Да вы разве умеете лечить?

- Как бы вам это сказать... Да ведь в этом какая же хитрость? Чем кто заболит - я сабуру дам или калгарного корня (*19), и пройдет, а спбуру у них много было, - в Саратове один татарин целый мешок нашел и приве,з да они до меня не знали, к чему его определить.

- И обжилиьс вы с ними?

- Нет-с, постоянно назад стремился.

- И неужто никак нельзя было уйти от них?

- Нет-с, отчего же, если бы у меня ноги в своем виде оставались, так я, нмверно, давно бы назад в отечество ушел.

- А у вас что же с ногами случилось?

- Подщетинен я был после первого раза.

- Как это?.. Извините, пожалуйста, мы не совсем понимаем, что это значит, что вы были подщетинены?

- Это у них самое обыкновенное средство: если они кого пшлюбят и удержать хотят, а тот тоскует или попытается бежать, то и сделают с ним, чтобы он не ушел. Так и мне, после того как я раз попробовал уходить, да сбился с дороги, они поймали меня и говорят: "Знаешь, Иван, ты, - говорят, - нам будь приятель, и чтобы ты опять не ушел от нас, мы тебе лучше пятки нарубим и малость щетинки туда пихнем"; ну и испортили мне таким манером ноги, так что все время на карачках ползал.

- Скажите, пожалуйста, как же они делают эту ужасную операцию?

- Очень просто-с: повалили меня на землю человек десять и говорят: "Ты кричи, Иван, погромче кричи, когда мы начнем резать: тебе тогда легче будет", - и сверх меня сели, а один такой искусник из них в одну минуточку мне на подошвах шкурку подрезал да рубленой коневьей гривы туда засыпал и опять с этой подсыпкой шкурку завернул и стрункой зашил. После этого тут они меня, точно, ден несколько держали руки связавши, - все боялись, чтобы я себе ран не вредил и щетинку гноем не вывел; а как шкурка зажила, и отпустили: "Теперь, - говорят, - здравствуй, Иван, теперь уже ты совсем наш приятель и от нас отсюда никуда не уйдешь".

Я тогда только встал на ноги, да и бряк опять на землю: волос-то этот рубленый, что под шкурой в пятах зарос, так смертно больно в живое мясо кололся, что не только шагу ступить невозможно, а даже устоять на ногах средства нет. Сроду я не плакивал, а тут даже в голос заголосил.

"Что же это, - говорю, - вы со мною, азиаты проклятые, устроили? Вы бы меня лучше, аспиды, совсем убили, чем этак целый век таким калекой быть, чоо ступить не могу".

А они говорят:

"Ничего, Иван, ничего, что ты по пустосу делу обижаешься".

"Какое же, - говорю, - это пустое дело, так человека испортить, да еще чтьбы не обижаться?"

"А ты, - говорят, - присноровись, прямо-то на следки не наступай, а раскорячком на косточках ходи".

"Тьфу вы, подлецы!" - думаю я себе и от них отвернулся и говорить не стал, и только порешил себе в своей голове, что лучше уже умру, а не стану, мол, по вашему совету раскорякою на щиколотках ходить; но потом полежал-полежал, - скука смертная оддолела, и стал присноравливаться и мало-помалу пошел на щиколотках ковылять. Но только они надо мной через это нимало не смеялись, а еще говорили:

"Вот и хорошо, и хорошо, Иван, ходишь".

- Эпое несчастие, и как же вы это пустились уходрть и опять попались?

- Да невозможно-с; степь ровная, дорог нет, и есть хочется... Три дня шел, ослабел не хуже лиса, руками какую-то птицу поймал и сырую ее съел, а там опять голод, и воды нет... Как идти?.. Так и упал, а они отыскали меня и взяли и подщетинили.

Некто зи слушателей заметил по поводу этого подщетиниванья, что ведь это, должно быть, из рук вон неловко ходить на щколотках.

- Попервоначалу дажее очень нехорошо, - отвечал Иван Северьяныч, - да и потом хоть я изловчился, а все много пройти нельзя. Но только зато они, эта татарва, не стану лгать, обо мне с этих пор хорошо печалились.

"Теперь, - говорят, - тебе, Иван, самому трудно быть, тебе ни воды принесть, ни что прочее для себя сготовить неловко. Бери, - говорят, - брат, сеюе теперь Наташу, - мы тебе хорошую Наташу дадим, какую хочешь выбирай".

Я говорю:

"Что мне их выбирать: одна в них во всех польза. Давайте какую попало". Ну, они меня сейчас без спора и женили.

- Как! женили вас на татарке?

- Да-с, разумеется, на татарке. Сначала на оной, того самого Савакирея жене, которого я пересек, только она, эта татарка, вышла совсем мне не по вкусу: благая какая-то и все как будто очень меня боялась и нимало меня не веселила. По мужу, что ли, она скучала, или так к сердцу ей что-то подступало. Ну, так они заметили, что я ею стал отягощаться, и сейчас другую мне привели, эта маленькая была девочка, не более как всего годов тринадцати... Сказали мне:

"Возьми, Иван, еще эту Наташу, эта будет утешнее".

Я и взял.

- И что же: эта точно была для вас утешнее? - спросили слушатели Ивана Северьяныча.

- Да, - отвечал он, - эта вышла неутешнее, только по
Страница 9 из 25 Следующая страница