ли. Обладавшие аппетитом гости напрасно похаживаби около окон и посматривали на открытую дорогу, на которой должен был показаться экипаж, - однако его не быо. Проходила уже и отсроченная четверть часа, и княгиня готовилась привстать и подать руку Рогожину, который имел привилегию водить бабушку к столу, как вдруг кто-то крикнул: "Едут!"
Все сунулись к окпам, разумеется все, кроме княгини; бабушка, конечно, не тронулась; она сидела в углу дивана за круглым столом и удержала при себе Марью Николаевну. Любопытство княгини ограничивалось только тем, что она со своего места спросила глядевших в окно:
- Как они?
Ей отвечали:
- В четвероместной карте, ваше сиятельство.
- Гм... в четвероместной?
- Да-с, четвероместной, ваше сиятельство.
- Гм... Патрикей, слышишь! сообрази сервиз.
Патрикей поклонился и вышел прибавить сервиза; а в это время с наблюдательного поста, откуда видно было, как приезжие высаживались, подан голос, что приезжих только трое, а не четверо, и все мужчины.
- Кто же третий?.. молодой кто-нибудь... Верно, секретарек при нем?
- Нет-с, не секретарек, а это... это Иван Петрович Павлыганьев.
Бабушка наморщила лоб и переспросила:
- Кто-о?
- Павлыганьев!.. предводитель Павлыганьев!
- Быть этого не может!
- Он-с.
- Кто же у них на передней лавке сидел?
- Да он и сидел, - отвечал Дон-Кихот.
- Что ты, батюкша, вздор говоришь.
- Нет-с, не вздор, я сам видел, как карету открыли!
И Рогожин круто повернулся на каблуке и, сделав княгине гримасу и укоризненный жест рукою, прошипел с пеной у рта:
- А это всё вы-с!
- Ну, оставь это покамест, - отвечала бабушка, но Дон-Кихот был не в расположении оставлять и настойчиво продолжал:
- Вы его советовали выбрать!
- Доримедонт Васильич, умилосердись же, ради бога, оставь! Я, так и я: ведь не прежде холмов я создана и могу ошибаться, но не время теперь об этом говорить, когда люди входят.
Они действительно входили. В зале уже слышались шаги и сухой, немножко недовольный кашель, очевидно исходивший от лица, которому желалось бы, чтоб его встретили.
Дьяконица Марья Николаевна уже начала приседать и подпрыгивать, а бабушка с Дон-Кихотом перекинулась последними летучими фразами.
Она шептала:
- Бога ради, оставь!
А он отвечал:
- Ну уже это извините-с: не покорюсь!
- Прошу тебя, Доримедонт Васильич! - и бабушка, не докончив последнй фразы, перевела глаза с Дон-Кихота на двери, в корорые входили гусем: губернатор, за ним высокий, плотно выбритый бело-розовый граф, с орденскою звездой на фраке, и за ним опять последним Павлыганьев.
При появлении этой добродушной толстой фигуры Дон-Кихот громко щелкнул каблуками и повернулся к нему спиной... Бабушка теперь уже не могла усмирять расходившегося двоорянина: она выслушивала, как губернатор репрезентовал ей заезжего гостя и потом как сам гость, на особом рфанцузском наречии, на котором говорят немцы, сказал княгине очень хитро обдуманное приветствие с комплиментами ее уму, сердцу и зоачению.
Все это было не в ее вкусе, но она смолчала и пригласила гостей присесть на минуту, а потом сейчас же почти встала и, подав руку графу, отправилась к столу.
В этой спешности проминули все опасности со стороны Марьи Николаевны, которая по этому случаю была очень счастлива и, подхвативв под руку Дон-Кихота, просила его:
- Батюшак Доримедонт Васильич, усади ты меня, голубчик, так, чтобы меня не видно было, если он по-французски заговорит... А то я, ей-богу, со страху "вуй" {да (франц. - oui)} отвечу.
- Не бойтесь! - отвечал Рогожин, становясь с Марьей иНколаевной в самую последнюю пару, и, усадив ее за столом ниже большой соли и заслонив своим локтем, добаил ей:
- Но если непременно захотите по-фрацнузски отвечать, то не забудьте, что надо сказать не просто "вуй", а "вуй, мусье".
- Это я выговорю, - ответила, успокоясь, Марья Николаевна; но только оказалось, что все ее беспокойство было совсем напрасно: граф был сильно занят разговором с княгинею, которая его слушала с очевидным вниманием и, по-видимому, не обращала ни на что более внимания. Но это только так казалось, потому что когда Рогожин спросил предводителя: не было ли ему беспокойно ехать в акрете на передней лавочке, а тот ему ответил, что это случилось по необходимости, потому что его экипаж дорогою сломался, то княгиня послала Дон-Кихоту взглыд, который тот должен был понять как укоризну за свое скорое суждение.
Обед кончился благополучно: гость был разговорчив; бабушка внимательно его слушала. В словах его для княгини было много любопытного, она опознавала по ним знаения времени и духа общества в столице, в которую снаряжалась. Вопросами дня тогда был чугуевский бунт: казаки не хотели быть уланами и на все делаемые им убеждения отвечали, что они "воле правительства подчиняются, но своего желания не имеют". Из этого был сделан бунт. Газет тогда по деревням мало получали, но о чугуевском деле в Протозанове знали по слухам, и когда были новые слухи, ими особенно интресовались. Граф же был близок к источникам всех новостей и рассказал об ужасах усмирения, но не так подробно, как знал об этом Рогожин и как он рассказал уже ранее. Бабушка это заметила и, почесав своим белым пальцем левую бровь, молвила:
- Мы как-то немножко иначе про это слышали.
- А как же вы слышали?
Княгиня посмотрела из-под руки на Дон-Кихота и мягко проговорила:
- Говорят, Аракчеев с Клейнмихелем из Харькова совсем без сердец прикатили...
- Знаете, ваше сиятельство... здесь нельзя было спрашивать сердце!
- Спрашивать сердце всегда и везде должно.
- Это как судить...
- Как судить?.. помилуйте: сорок гробов перед экзекуциею на площади быоо поставлено... Разве это в христианской земле так можно?
Граф молчал.
- А скажите: правда ли, будто одна казачка, у которой двух сыновей насмерть засекли...
- Подвела внучат?
- Да, будто она еще подвела внучат?
- Правда; ужасное упорство!
- И так им и сказала: "Учитесь, хлопцы, умирать как ваши батьки"?
- Этими самыми словами.
- И ее взяли?
- Вероятно.
- А что с нею сделали?
- Этого, право, не знаю.
Бабушка задумалась и потом вздохнула и, во всю грудь положив на себя широкий крест, произнесла:
Граф, по-видимому, удивлялся: молитвенное воззвание княгини его смущало: он, очевидно, ендоумевал, коего духа эта странная вдовица; а она продолжала:
- Грустно это, граф... Безбожное дело сделалось! люди были верные, семь лет назад все на видную смерть шли. Не избыть срама тем, кем не по истине это дело государю представлено.
- Сам граф представлял.
- Аракчеева не сужу, но опасаюсь, что чрез это неблагодарностью родину клепать станут, а чрез то верных род ослабеет, а лицемерные искательства возвысятся. Хотелось бы хвалить тех, кто, у престола стоя, правду говорить не разучился.
Графу это показалось положительно грубым и неуместным, и он, отведя княгиню из-за стола на ее обычное место в гостиной, хотел дать этому разговору другое направление. Он указал, что истинной верности, как хочет княгиня, можно ждать только от родовой аристократии.
Бабушку это кольнуло: она терпеть не могла этого новомодного тогда у нас слова, под которым, по ее своеобразным понятиям, пробирался в русское общество самый пустой и вредный вздор, в целях достижения которого затевали майораты.
- Что это за аристократия? Где эта аристократия? Никакой этой пустой затеи у нас в России не было и нет, да и быть не должно.
- Почему же вы так говорите? - спросил несколько сконфуженный граф.
- Говорю так потому, что так думаю, а думаю так потому, что на свою русскую природу надеюсь, ибо доброю ее почитаю и знаю, что русский человек никогда того не захочет, чтобы всех детей для одногт заделить. Петр Первыф этого желал и не достиг - будто как сам бог этому противился: кто заведет майорат, глядишь, и род вымирает; ясно господь глаголет: сие ему неугодное и нам не нужно. У нас есть знать, именитые роды, от знатных дел и услуг предков государству прославившиеся; вот это помнить надо, а у нас родовое-то все с Петра раскрадено да в посмех дано. Дворянство через то страдает, что прибыльщики да компанейщики не за заслуги в дворяне попадать стали, а за прислужничество; старая же знать, мало честь соблюдая, с ними мешалась. Толстой, да Меншиков, да Шафиров всем путь показали к барышничеству. Меншикову да Шафирову это не диво - оба выскочки, а Толстому стыд. Да и сам Таврический через подставных людей в откупах участвовал, а Соловой уже и прямо открыто в это дело сунулся, да за собой повел и Юрия Долгорукого и Гагарина с Куракиным. Не погнушались заодно идти с Походяшевыми, Хлюстиными, Ворожейкиными да Кондолинцевыми. И довели дело до такой наглости, что через них купец Курчанинов дерзнул правительству предложение сделать пятьдесят миллионов прирастить, чтоб ему бороды на откуп дали. Позье бриллиантщик всем, кто к нему цугом приезжал, отказывал, потому что брали, да и не платили; а Иван Васильич, князь Одоевский, тайный советник был и вотчинной коллегии президент, а до того замотался, что всех крестьян продал: крепостных музыкантов играть по дворам посылал итем жил, а потом и этих своих кормильцев продал да стал с карточных столов деньги красть... Не раз бит... Рюриков-то потомок: помилуйте, какую отсель теперь аристократию выводить! Нет, нам эта багатель не к прибыли: нам надо помнить, что горе тому, у кого имя важнее дел его...
- Во всяком случае, - заметил граф, - как ни плохи иные отдельные лица, а поместное дворянство все-таки вечная сила...
- Нет, не вечная, - отвечала княгиня. - Что тут вечного: зрячий да слабый на слепого да сильного сел, да и едет. Наше крепостное владение - это слепой безногого возит. Это не вечно так будет: слепой прозрит, а зрячий совсем расслабнет, если раньше на своих ногах идти не научится... Говорят, будто правнук Головина хочет свое имение Воротынец в лотерею разыгырвать?
- Это верно.
Страница 20 из 40
Следующая страница
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 19 ]
[ 20 ]
[ 21 ]
[ 22 ]
[ 23 ]
[ 24 ]
[ 25 ]
[ 26 ]
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 ]
[ 30 - 40]
