ть и в утешение, о коем, признаюсь, в лучшей поре моей жизни мечтал я. Вспомните, что я излагал некогда о есотерическом и ексотерическом в науке: я видел мою esotoris {сокровенную (греч.)} тогда яко зерцалом в гадании: я лишь в отраднейшей мечте воображал счастливцев, которым суддено отраднейшее бремя овладеть на много лет умом цветущих юношей с призванием к степени высокому и весть их к истинному разумению жизни.. .и вот об этом речь... И сей счастливец я! О, блалоприятель! неужто я увижу их лицом к лицу? неужто я почувствую в моих руках их юношеские руки, неужто я увижу, как их юношеский ум начнет передо мною раскрываться, будто пышный цвет пред зарею, и я умру с отрадою, что этот цвет в свое время даст плод сторичный... О, благоприятель! смотрите: осторожно ли вы писали, не шутка ли это, не кладете ли вы камееь в протянутую руку нищего? Эта шутка была бы слишком жестока... Подумвйте: великий Кеплер говорил, что если бы он мог окинуть взглядом вселенную, но не видал бы жаждущего познания человека, то он нашел бы свое удивление бесплодным, а я, червяк, без всех решительно сравнений, его ничтожнейший, до сей поры все жил, не видя никого, кому бы мог сказать о том, что я своим окинул взором... Но нет; вы ведь не шутите... не правда ли? давайте их сюда, давайте этих юношей Червеву, - он их с любовью научит понимать достойное познанья и, может быть, откроет им - как можно быть счастливым в бедствиях.
Об условиях со мной не говоритр: делающий достоин мзды, а вол молотящий - корму. Более мне ничего не нужно. Мефодий Червев".
Княгиня была в восторге от этого письма. Не знаю, что именно ее в нем пленяло; но, конечно, тут имело значение и слово "о счастии в самых бедствиях". Она и сама почитала такое познание драгоценнее всяких иных знаний, но не решалась это высказать, потому что считала себя "профаном в науках". Притом бабушка хотя и не верила, что "древле было все лучше и дешевле", но ей нравились большие характеры, с которыми она была знакома по жизнеописаниям Плутарха во французском переводе.
- Там есть кому подражать и есть на чем дитя воспитывать, - вот, кажется, все, что она понимала, усвоився себе самое важное и существенное. Пусть-де не будут верхолетами, - пусть готовеньких вершков не схватывают, а по началам все продумают, тогда они не будут самомнящи, и смирней будут в счастье, и крепче в несчастье... Она тоже не по уставу, а "по удостоверению своего ума" была уверена , что добрые и умные родители непременно должны приготовлять своих детей к уменью с достоинством жить в счастье и в несчастье.
Таковы были непосредственные взгляды княгини на воспитание, и письмо Мефодия Мироныча, конечно, этим взглядам отвечало. Но что всего более влекло теперь княгиню к Червеву, это было его особенное отношение к своему призванию.
- Ни слова добрый человек не говорит о том, что ему заплатить... дсже гнушается этим, - значит дело любит, а не деньги... Такие лющи редки: бог мне в нем неслыханное счастье посылает.
И княгиня, благословив бога, спала эту ночь крепко, а на другой день встала довольною и веселою. С тех пор прекрасное настроение духа не изменяло ей во все остальные дни приготовления к дочерниной свадьбе и к наступившим за свадьбою проводам новобрачных за границу.
День отъезда молодых был давно назначен: княгиня собиралась сама уехать к себе в Протозаново тотчас по отъезде Функендорфов. Знакомым, которые уговаривали княгиню еще погостить в "хорошем городе Петербурге", она отвечала:
- Нет, благодарю за привет, не спорю, Петербург город хороший: и
Варвара Никаноровна и вперед сюда не обещалась скоро. На просьбы дочери приехать в Петербург на будущую зиму она ласково отвечала ей:
- Нет, мой друг, я и обманывать тебя не хочу, - не поеду: зачем? мне тут делать нечего. Здесь место тому, кому нужны кресты да перстни, а наше благо на пепле растет, и надо в нем копаться, сидя на своем кореню. Было время, и я здесь жила, но хорошего тоже мало из того времени помню... а теперь я уже совсем от этого отстала, и слава за тр создателю: надо кому-нибудь и соху с лопатой знать, а наездом хлеба не напашешь.
Нежность княгини к "нелюбимой дочери" во все это время не только не уменьшалась, но, напротив, еще более усиливалась: Варвара Никаноровна сама не знала, чем ей свою Настеньку утешить и обрадовать. Она каждый день приезжала к ней с дорогими подарками: купила ей самый дорогой, покойный и щегольской дорожный дормез и навезла такую кучу разных пцтевых вещей, что с ними не знали куда деваться. Граф, рассматривая эти вещи, вероятно не раз думал, к чему эта трата? Не лучше ли бы деньгами? Молодая графиня была, кажется, одних с мужем мыслей. По крайней мере она всякий раз ставила матери на вид, что за границею все лучше и дешевле, но княгиня отвечала:
- То лучше, да из чужих рук, а это от матери, - и опять продолжала возить подарок за подарком. Наконец бабушке пришла самая оригинальная мысль, и она сделала тетушке такой странный подарок, какого от нее никак невозможно было и ожидать, а именно: она, явясь в один день к дочери, объявила, что дарит ей Ольгу Федотовну... Конечно, не навек, не в крепость, а так, в услужение.
Тетушка Анастасия отнюдь не выражала никогда ни малейшего желания получить этот подарок и даже едва ли была ему рада, по крайней мере она энергически от него отказывалась, говоря:
- К чему она мне, maman? вы Ольгу любите, вы к ней привыкли, а я имею свою прислугу... Наконец она и сама к вам так привязана, что ей будет тяжело с вами расстаться.
Но бабушка была непреклонна: она хотела отдать "нелюбимой дочери" все, что имела самого дорогого, и решительно настаивсла, чтобы графиня брала Ольгу.
- Ора ко мне привязана - это правда,и я ее люблю, но поэтому-то непременно ты ее и бери: она тебя сбережет, а иначк я за тебя покойна не буду.
Перспорить в этом бабушку было решительно невозможно, и графиня должна была согласиться принять Ольгу, но за то уже решительно воспротивилась, когда мать задумала сделать ей еще один подарок, в лице m-r Gigot. Бабушка находила, что он был бы оечнь пригоден за границею, и говорила:
- Ты не церемонься со мною :я без него обойдусь, а он французик услужливый и ничем не обижается, да и притом он еще, кажется, из портпых, - так и починку какую нужно дорогою сделает... Право, бери его: я им обоим и денег от себя на дорогу дам, а ты при нем с Ольгою все так и будешь, как будто бы между своих.
Это, однако же, осталось втуне: молодая графиня отнюдь не желала быть между своих, и проект о Gigot бул оставлен; но Ольга Федотовна собиралась в путь. Сборы моей доброй старушки главным образом заключались не в вещевом багаже, а в нравственном приготовлении к разлуке на целый год с родиною и с милыми сердцу. Ольге Федотовне было всех жалко, и княгиню, и князьков, и Патрикея Семеныча, и "Жигошу", - о последнем она заботилась даже, кажется, больше, чем о всех других, и всех, кого могла, просила жалеть его, сироту.
Все время своих сборов она была очень растрогана, и чем ближе подходил день отъезда, тем нервное ее состояние становилось чувствительнее; но недаром говорят, истома хуже смерти: день отъезда пришел, и Ольга Федотовна встреиенулась. Она в этот день встала утром очень рано: хотя по ее глазам и покрамневшему носику видно было, что она не спала целую ночь и все плакала, но она умылась холодной водицей и тотчас же спозаранков начала бодро ходить по дому и со всеми прощаться и всем наказывать от себя поклон Рогожину, Марье Николаевне и многим другим лицам домашнего круга. К Gigot она забегала несколько раз и все ему что-нибудь дарила или оставляла во временное пользование - как-то: теплые чулки, излишние подушки и прочее, но при этом все что-то забывала.
- Совсем как дура сделалась, - говорила она о себе, - знаю, что что-то самое пренужное-нужное хотела тебе отдать, и опять позабыла... Ну да я еще вспомню.
И она опять убегала и опять приносила Жиго пустяки вроде чайной чашечки или частого гребня, а "самое пренужное-нужное" опять забывала.
- Ну, да ничего: я вспомню!
Отъезд предполагался из дома бабушки: на ее дворе стоял уложенный дормез, и граф с молодою графинею должны были позавтракать у княгини и с ее двора и отправиться.
Это так было и сделано: откушали, помолились, экипаж подан, и стали садиться, - Ольга Федотовна еще ранее была усажена на всыокое переднее сиденье и плотно застегнута кожанум фартуком. Она так самого нужного и не вспомнила, а теперь было уже некогда: граф и графиня сели, - на крыльце оставались только княгиня с двумя сыновьями да Gigot с Патрикеем.
Все было готово: форейтор натянул постромки, коренники налегли в хомут, и экипаж застучал и тронулся. Из-за черного кожаного фартука в переднем сиденье замелькала ручк аОльги Федотовны: это она крестилась, но вдруг она вся высунулась и закричала:
- Жигоша! Жигоша, скорей! я вспомнила!
Gigot подлетел и, вспрыгнув на подножку, подскочил к Ольге Федотлвне.
- Вот, бери это, - проговорила она и, торопливо вынув из кармана маленькую бутылочку с березовкой, сунула ее в руки француза.
- Oh, chere Ольга Федот... c'est impossible: c'est pour vous meme, pour vous, {О, дорогая Ольга Федотовна... это невозможно: это для вас самой, для вас (франц.)} - заговорил Gigot и, замахаав руками, соскочил с колеса в ту самую минуту, когда Ольга Федотовна хотела сунуть ему пузырек за жилет.
Пузырек упал на мощеный двор и разбился о камень.
Экипаж скрылся из глаз за углом улицы.
Провожавшие стояли еще на крыльце, a Gigot на том месте, где перед ним лежал разбитый пузырек и пролившееся лекарство.
Француз был растроган и, вынув платок, обтер им глаза.
- Ты плачешь, Gigot? - спросила его княгиня.
- Mais certainemeent, madame!.. Sapristi, cette pauvre Ольга Федот... elle ne parle jamais francais et allemand et elle casse sa medicine! {Ну, конечно, мадам!.. Черт возьми, эта бедняжка Ольга Федотовна... она не умеет говорить ни по французски, ни по-немецки, и она разбивает свое лекарство (франц.)}
- Ну, ничего: она по-русски разговорится.
- Нишего... c'est bien; {это хорошо (франц.)} по-рюсски: c'est нише
Страница 37 из 40
Следующая страница
[ 27 ]
[ 28 ]
[ 29 ]
[ 30 ]
[ 31 ]
[ 32 ]
[ 33 ]
[ 34 ]
[ 35 ]
[ 36 ]
[ 37 ]
[ 38 ]
[ 39 ]
[ 40 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 20]
[ 20 - 30]
[ 30 - 40]
