LibClub.com - Бесплатная Электронная Интернет-Библиотека классической литературы

Н.С.Лесков Заячий ремиз Страница 11

Авторы: А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я

    а сила, и сколько они стоят, и где их набрать?

    А он еще моих мыслей не втямил и отвечает:

    - Я, батюшка мой, слава богу, не жид и очками не торгую.

    - Да и не о том я говорю, чтобы вы торговали, а вот ваша новая дама такие темные очки носит.

    - Ну так что же я с этим сделаю! Мне это, конечно, противно.

    - А разумеется, - говорю, - вам это и должно быть неприятно! Как же, она к вам ведь приближенная, а между тем вам невозможно даже ее позу рожи видеть. Я к вам пришел с тем, чтобы все это ее очарованье разрушить.

    - Сделай, - говорит, - милость, но только чтоб и я видел.

    - Пожалуйста, спрячьтесь где-нибудь и смотрите.

    - Ну, хорошо, и так как она теперь в зале при чайном столе за самоваром сидит, то ты входи к ней и скажи, что я еще не скоро приду, а я спрячусь и буду в это время из коридора сквозь щель смотреть.

    - Очень превосходно - скажите только скорее: как ее звать?

    - Юлия Семеновна.

    - А из какого она звания?

    - Ничего необыкновенного, но только "из ученых". Можешь смело про все матевировать.

    Пошел я в залу и вижу действительно, ха, куда какая не пышная!.. Извольте себе прпдставить, в пребольшой белой зале, за большим столом перед самоваром сидит себе некая женская плоть, но на всех других здесь прежде ее бывших при испытании ее обязанностей нимало не похожая. Так и видно, что это не собственный Дмитрия Опанасовича выбор, а як-ес заглазное дряньце. Платьице на ней надето, правда, очень чистое, но, знаете, препростое, и голова вся постриженная, как у судового паныча, и причесана, и видать, что вся она болезненного сложения, ибо губы у нее бледные и нос курнопековатый, ну, а очей уж разумеется не видать: они закрыты в темных больших окулярах с теми пвзатыми стеклами, що похожи как лягушечьи буркулы. Как вы хотите, а в них есть что-то подозрительное!

    Ну-с, я ее обозрел и вижу, что она сидит и что-то вяжет, но это не деликатное женское вязанье, а простые чулки, какие теперь я вяжу; перед нею книжка, и Она и вяжет, и в книжке читает, и рассказывает этой своей воспитаннице, Дмитрия Афанасьевича сиротке; но, должно быть, презанимательнейшее рассказывает, ибо та дрвчурка так к ее коленям и прильнула и в лицо ей наисчастливейше смотрит!

    Я даже подумал в себе: неужли же они такие лицемерные, эти потрясователи, что могут колебать могущественные империи, а меж тем с вида столь скромны! И враз рекомендуюсь сей многообожаемой Юлии Семеновне:

    - Вот, мол, я, честь имею, здешний становой, - но не думайте, что уже непременнр как становой, то и собака! Я совсем простой, преданнейший человек и пришел к вам прямо и чистосердечно просить вашей ласк.

    Она смутилась и говорит:

    - Я не понимаю, что вы мне говоите.

    - Совершенно верно, - отвечаю, - но я сейчас буду вам матевировать: я поврежденный человек... Она отодвигается от меня дальше.

    - Дело в том, - говорю, - что я повредил себе письменными занятиями остроту зрения и теперь хочу себе приобресть притемненные окуляры или очки, да не знаю, где они покупаются. Да. И не знаю тоже и того, почем они платятся; да, а самое главное - я не знаю, що в их за сила? - сгодятся они мне или совсем не сгодятся? А потому, будьте вы милосерденьки, многообожаемая Юлия Семеновна, позвольте мне посмотреть в ваши окуляры!

    Она отвечает:

    - Сделайте милость! - и снимает с себя очки без всякой хитрости.

    А я будто не умею с ними обращаться и все ее расспрашиваю, как их надеть, а сам гляжу ей в открытые глаза и, представьте, вижу серые глазки, и весьма очень милые, и вся поза рожицы у ней самая приятная. Только маленькая краснота в глазках.

    Я померил очки и сейчас же их снял назад и говорю:

    - Покорно вас благодарю. Мне в них неловко. Она отвечает, что к этому надо привыкнуть.

    - А позвольте узнать, вы же давноо к ним привыкли?

    - Давно.

    - А смею ли спросить, с якого поводу? Она помолчала, а потом говорит:

    - Если это вас интересует - я была больна.

    - Так; а чем вы, на какую болезпь страдали, осмелюсь спросить?

    - У меня был тиф.

    - О, тиф, это пренаитяжелейшая болезнь: все волосья як раз и выпадут. Без сомнения, в этих олстоятельствах вы и остриглись?

    Она улыбнулась и говорит: - Да.

    - Что же, - говорю, - это гораздо разумнейш, нежели чем совсем плешкой остаться. Ужасно как некрасиво - особно на женщине.

    Она опять улыбнулась и читает сиротинке, а я перебил:

    - А впрочем, - говорю, - для вас, как для девицы небогатого звания, тоже нейдет и стрижка! Она не теряется, но вдруг надменно отвечает:

    - При чем же тут является звание?

    - А как же, - говорю, - те, що богатого сословия, то они що хотят, то и могут делать, и могут всякие моды уставлять, а мы над собою не властны.

    А она вдруг отвечает:

    - Извините: я не имею чести вас знать и не желаю отвечать на вашии суждения.

    - Разае они не кажутся вам справедливыми?

    - Нет; и к тому же они мне совсем не интересны. Я спрашиваю:

    - А какое это вы вязанье вяжете? Это что-то просто аляповатое, а не дамское.

    - Это чулки.

    - Да вижу, вижу: действительно члки, и еще грубые. Кому же это?

    - У кого их нет.

    - Ага! - для беднейшей братии... Превосходное чувство это сострадание. Но мы,, знаете, вот по обязанности бываем должны участвовать в сборе податей и продавать так называемые "крестьянские излишки", - так, господи боже, что только делать приходится. Ужасть!

    - Зачем же вы делаете то, чему после ужасаетесь?

    "Ага! - думаю себе, - не срерпела, заговорило ретивое!"

    И я к ней сразу же пододвинулся, и преглубоко вздохнул из души, и сказал с сожалительной грустью:

    - Эх-эх, многообожаемая Юлия Семеновна; если б вы все то видели и знали, яки обиды и неправды дiятся, то вы бы, наверно, кровавыми слезами плакали.

    Она мне ничего не ответила и стала знову показывать ребенку, как чулок вязать.

    Вижу - девка хитрейшая! Я опять помолчал, и опять сделал к ней умильные очи, и говорю: - А позвольте мне узнать: какое ваше понятие о богатых и бедных?

    Она же на это поначалу как бы обиделась, но потом сейчас же себя притишила и говорит:

    - Обольщение боатства заглушает слово.

    - Превосходно, - говорю, - превосходно! Многообожаемая, превосходно! Ах, если бы это все так понимали!

    - И это так и должно понимать и говорить людям, чтобы они нп считали за хорошее быть на месте тех, которые презирают бедных, и притесняют их, и ведут в суды, и бесславят их имя.

    - Ах, - говорю, - как хорошо! Ах, как хорошо! Извините меня, что я себе это даже запишу, ибо я боюсь, что не сохраню сих слов тка просто и ясно в своей памяти.

    А она преспокойно, как кур во щи, лезет.

    - Пожалуйста, - говорит даже, - запишите. А я уже вижу, что она так совершенно глупа и простодушна, и говорю:

    - Только вот что-сь, я как будто кружовником перст защепил, и мне писать трудно: не сделаете ли вы мне одолжения: не впишете ли эти слова своею ручкою в мою книжечку?

    А она отвечает:

    - С удовольствием.

    Да! да! Отвечает: "с удовольствием", и в ту же минуту берет из моих рук книжку и ничтоже сумняся крупным и твердым почерком, вроде архиерейского, пишет, сначала в одну строку: "Обольщение богатства заглушает слово", а потом с красной строки: "Богатые притесняют вас, и влекут вас в суды, и бесславят ваше доброе имя".

    Все так и отляпала - своею рукою прописала так, что мне ее даже очень жалко стало, и я сказал:

    - Благодарю, наисердечнейше вас благодарю, многообожаемая! - и хотел поцеловать ручку, которая у нее префинтикультепная, но она руку скрыла, и я не добивался и выскочил к Дмитрию Афанасьевичу и говорю ему:

    - Видели?

    Отвечает:

    - Видел.

    - Ну и что же?

    Он только гримасу скосил.

    И я его поддержал: конечно, говорю, поза рожи ее еще ничего - к ней привыкнуть можно, и ручка очень белая и финтикультепная, но морали нравственности ее такие, что я ее должен сгубито, и она уже у меня в кармане.

    И ДмитрийА фанасьевич меня похвалил и сказал:

    - Ты, брат, однако, хват!

    - А вы же обо мне, - говорю, - как думали?

    - Я, - говорит, - не полагал, что ты с дамами такой бедовый.

    - О, я, - говорю, - бываю еще гораздо бедовейше, чем это! - И так, знаете, разошелся, что действительно за чаем уже не стал этой барышне ни в чем покою давать и прямо начал казнить города и всю городскую учебу и жительство, що там все дорого, и бiсова тiснота, и ни простора, ни тишноты нет.

    Но она тихо заметила, что зато там происходит движенье науки.

    - Ну, я, - говорю, - этого за важное не почитаю, а вот что я там наилучшего заметил, это только то, что вместо всех удовольствий по проминаже ходят вечером натянутые дамы, и за ними душистым горошком пахнет.

    А когда она сказала, что в нашей степной местности даже и лесов нет, то я отвечал:

    - То и что ж такое! Правда, что у нас нет лесов, где гулять, но зато у нас, у Дмитрия Афанасьевича, такой сад, что не только гулять, но можно блудить страшней, чем в лесу.

    Дмитрий Афанасьевич предоволен был и надавил меня под столом ногой в ногу, а она вдруг подвысила на меня свои окуляры и спрашивает:

    - На каком вы это языке говорите?

    - На российском-с.

    - Ну так вы ошибаетесь: это совсем язык не российский.

    - А какой же-с?

    - Мне кажется, это язык глупого и невоспитанного человека.

    И с сим встала и вышла.

    - Какова-с!

    Дмитрий Афанасьевич, видя это, придрался и просит: - Пожалуйста же, избаввь меня от нее как можно скорее!

    - Будьте, - говорю, - покойны!

    И как только я пришел домой, так сейчас же - благослови господи - написал по самому крупному прейскуранту самое секретнейшее доношение о появившейся странной девице и приложил листок с выражением фраз ее руки и послал ночью с нарочным, прося в разрешение предписания, что с нею делать?

    Но вообразите: в сей ночи я не один не спал, ибо и она вдруг схопилась, послала до жида за конями и объявила Дмитрию Афанасьевичу, что она сейчас уезжает, а если ей не приведут коней, то пешком пойдет, и прямо к предводителю дворянства.

    А Дмитрий Афанасьевич как рад был от нее избавиться, то сказал:

    - Зачем же к предводителю. Сделайте милость, хоть куда угодно.

    Ибо Дмитрий Афанасьевич терпеть не мог предводителя, потому что п
    Страница 11 из 17 Следующая страница



    [ 1 ] [ 2 ] [ 3 ] [ 4 ] [ 5 ] [ 6 ] [ 7 ] [ 8 ] [ 9 ] [ 10 ] [ 11 ] [ 12 ] [ 13 ] [ 14 ] [ 15 ] [ 16 ] [ 17 ]
    [ 1 - 10] [ 10 - 17]



При любом использовании материалов ссылка на http://libclub.com/ обязательна.
| © Copyright. Lib Club .com/ ® Inc. All rights reserved.