божаемый, и, во-первых, примите от меня сие немецкое виоо для поддержания здоровья вашего, а во-вторых, обсудите: что это, так и так, вот какие мне намеки дают, и что я в таком положении имею делать?" А он мне не отвечал прямо, а сказал как бы притчею: "Вино мадера хотя идет из немецкого города Риги, но оно само не немецкое, а грецкое. А воры и разбойники всегда были между людоми и впредь всегда же уповательно будут. Так и было до потопа: Каин убил Авеля, брата сяоего, и Иосиф тоже был продан своими братьями, и те на цену его купили себе и женам сапоги. А вот ныне насташа инии взыскатели, мужский пол в больших волосах и в шляпах оной же земли греческой, где и мадера произрастает; а жинки, ох, стрижени и в темных окулярах, и глаголятся все они сицилисты, или, то же самое, потрясователи основ, ибо они-то и есть те, що троны шатают! Так вот, аще хощешь отличен быти - ты хотя одного из сих и сцапай, и тогда будет к тебе иное внимание!"
Но я говорю с сожалением, что это возможно только где-нибудь в странах просвещенных, а у нас в Перегудах ни про каких потрясователей нет и слуху! " А оный многообожаемый миляга мне на это отвечает:
- Они ныне всюду проникают, только смотреть надо. Ты конокрада брось. Конокрадов хоть и всех перелови - за них чести не заслужишь, а поймай хоть одного в шляпе земли греческой или стрижену жинку в окулярах, и отберешь награду лучше Назария.
А я спрашиваю:
- Как? Неужли Назария уже и к награде представлен!
А многообожаемый мне отвечает, что он ее уже и получил.
- Когда?
- А вот, - говтрит, - как на сей неделе снег выпадал, тогда Назарию на перси и награда спала.
Господи! Христос, царь небесный! Да где же после этого на свете справедливость! Я столько конокрадов изловил и коней мужикам возвратил, и мне за это ничего еще не свалилося, a пiп Назарко щось такое понаврал, и уже награду сцапал!.. Напала на меня от этого разом тоска, и возросло вдруг безмернейшее честолюбие. Не могу так служить - хочу награды. И зашел я в собор, и плакал у раки преподобного, и - вот вам крест Господень - поклялся тут у святых мощей не остыть до того, пока открою хоть одного потрясователя, и получу орден, и в этот способ вотру Назарию под самый его керпатый нос самую наиздоровеннейшую дулю, щоб он ее и нюхал и смоктал до вiку!
XVI
И вот, знаете, как сказано в писании: "не клянитесь никако", так поверьте, чтт это и должно быть справедливое, потому что сразу же после того, як я заклялся, сделался у меня оборот во всех мыслях и во всей моей жизни: покинул я свой "Чин явления истины" и совсем не стал смотреть конокрадов, а только одного и убивался: как бы мне где-нибудь в своем стану повстречать потрясователя основ и его сцапать, а потом вздеть на себя орден по крайней мере не ниже того, как у отца Назария, а быть может, и высший.
И, господь мой пренебесный, вот уже ныне или теперь, после великого моего падения, когда я, оторванный от близкой славы, вспоминаю об этих безумных мечтах моих, то не поверите, а мне делаетсяя даже ужасно! Так я был озабочен, что по ночаа совсем спать перестал, а если клгда-нибудь и засну, то сейчас опять неспокойно пробуждаюсь и кричу: "Где они? Где? Хватай их!" И моя служебница, оная жинка Христина, що я говорил вам, у меня еще и ранее була за служительку, бывало, как услышит сей крик мой, то вся затрусится и говорит:
- Що се вы, Оноприй Опанасович, совсiм так ужасно здурiлы, що аж с вами в дом буть страшно!
И действительно, знаете, я ее так напутал, що она, бывало, сядет на крайчик постели и боится уходить, а пристанет:
- Скажите мине, мiй голубе сизый, - що се вам такое подiялось - чего это вы все жохаетесь да кричите? Я ей отвечаю:
- Иди себе, Христя, се не твоего разума дiло! А она така-то была бабенка юрка, да кругленькая и очень ласковая, пойдет плечиками вертеть и ни за что не отстанет!
- Се, - каже, - правда, миленький, що я проста жинка и ничего не разумiю; а як вы мiни расскажите, то я тоди и уразумiю.
Извольте себе вообразить ночною порою и наедине с молодою женщиною претерпевать от нее такие хитрости! Ну, разумеется, не сразу от нее избавишься. А она и вновь приступает:
- Ну вот все се добре: нехай бог помогае, а теперь скажите: кого же вы это, сердце мое, боитеся?
- Злодия боюсь.
А она и через свою пухленьку губку только дунет и отвечает:
- Ну где ж таки, щоб вы, да такой храбрищий пан, що никогда еще никакого злодия не боялись, а теперь вдруг забоякались! Нет, это вы, сердце мое, щось-то брешете.
И то ведь совершенная ее правда была, как она мне раасказывала, что я с самыми жестокими ворами был пребесстрашный. Заметьте, что, бывало, призову ариштанта, и сижу с нимс ам на сам, и читаю ему по тетради молитвы и клятвы, и пугаю его то провалом земли, то частью его со Иудою, а сам нарочито раскладаю по столу бритвы, а потом опушаю их в, теплую воду, а потом капну из пузыречка оливкою на оселок, да правлю бритвы на оселочке, а потом вожу их по полотенечку, а потом зачинаю помалу и бриться. А той, виноватый, все стоит да мается,-и пить ему страшно хочется, и колена его под ногами ломятся, и Христя говорит: "Я, было, только думаю, что он, дурак, сам не возьмет у вас бритву, да горло вам, душечка, не перережет. Нет; вы все бесстрашный были, а теперь вы мне, бедной сиротинке, не хотите только правды сказать: кого это вы во сне хапаете, а сами всi труситесь. Я после сего буду плакать!"
А я ей отвечаю: "Ну-ну-ну!" Да все ей и рассказал: какие объявились на свете новые люди в шляпах земли греческой.
А она, бiсова жинка, вообразите себе, еще нимало сего не испугалась, а только спросила:
- Що ж, они еще, муси быть, молодые чи старые?
- Якие ж там старые! - говорю, - нет! они еще совсем, муси быть, в свежих силах, и даже совсем молодцы.
- От-то ще добре, що они молодцы. От як бы они тут були, я бы на них подывилась!
- Да, - говорю, - ты бы подивилась! И видать, що дура! А ты то бы подамала, что в яком они в страшном уборi!
- А вот то ж! Чего я их буду так страховатися? Як они молодые, то в яком хочешь убранье - все буде добре, як "разберуться".
- Они в шляпах земли греческой.
- А се яка ж така шляпа земли греческой?
- А вот то и есть, чтт я еще и сам не знаю, какая она такая, мохнатая.
- Ну так що ж, що она мохнатая! Може, этоо еще и не страшно!
- Нет, это очень даже страшно, и как он на тебя наскочит, так ты испугаешься и упадешь.
- Ну-у, это еще ничего вам не звiсно!
- Нет, мне известно, что они для того созданы, чтоб колебать основы и шатать троны, а уж от тебя-то что и останется!
- Се, - говорит, - все в божой власти: може, бог так мени даст, що яка я есть саса, такесенька и зостанусь, и они ничего злого мени не сделают.
Я рассердился:
- Ишь ты какая дрянь! - говорю. - Ну, если ты так хочешь, то и пусть он тебя забодает своею шляпою А она отвечает с досадой:
- Да що выы меня все тою шляпой пужаете! Хиба ж у него та шляпа до лоба гвоздем прибита? О, то ж боже ласковый! Я думаю, они ее, когда надо, и снимать могут, а не бодаются.
Но мне это показалось так нагло, что к вскричал:
- Да ведь они убийственники!
А она отвечает, что, по ее мнению, они могут только убивать мужчин, а "жинок" соблюдать будут. Тут я ее похнул рукою исказал:
- Иди из моей комнаты вон !А она ответила:
- И то уйду, и еще с превеликой охотою, а того в шляпе греческой не боюсь, да, не боюсь и не боюсь.
XVII
Прогнал я дерзновенную Христю, но возмутился духом от ее наглости и враз тогда же почуял, что это за тяжкое бремя забот я возложил на себя из-за какой-то, можно сказать, мечты. "И может быть, еще мечты мои безумны" и "напрасны слезы и тоска", а между тем я уж испытал томление, и впереди еще один бог весть, что меня ожидает! Лестно, конеечно, один бог знает, як лестно поймать и привезти в город потрясователя, но ведь где же его тут взять! Боже мой милый!.. И к тому еще, что это за бисованная жинка оказывается Христя! Извольте себе думать - она их нимало не боится, а даже будто любопытна испробовать: "чи то у них прибита шляпа земли греческой до лоба, чи она не прибита и скидается?" Вот так чертова баба! Що, если и другие так будут?!
Ну да уж толлько бы попался мне сей горестный потрясователь, а я ему уже не дам спуску. Лишь бы только он мне попался! Уж я с ним управлюсь, но где же это они? Может быть, надо их подмануть? Конопельки им подсыпать - а? Но как же это учинить полагается? В какой способ?
И стал я об этом думать и до того себя изнурил, что у меня вид в лице моем переменился, як у пограничной стражи, и стали у меня, як у тых, очи як свещи потухлы, а зубы обнаженны... Тпфу, какое препоаньство! А до того еще Христя що ночь не спит, як собака, и все возится... А стану спрашивать - говорит, що ей все представляется, будто везде коты мяукают да скребощут.
- Что за пустяки, - говорю. - Какое тебе до котов дело! Бiльше сего щоб не було! Спи!
Пообещается спаиь, но знову не спит и в окно смотрит.
Говорит: "Вы сами всему вiноватые: зачем мне бог зна чого насказали о тех, що скризь везде прясут в шляпах земли греческой, а их и нема. Мне теперь так и кажется, что се они где-то скробощут".
Я ей сказал, что я то говорил не в правду, что никого нет и в шляпах никто не ездит.
- Це, - говорю, - було десь давно, совам у не нашем царствi, а може, ничого того совсем чисто и не было, а только так писарю показалось.
А уж oна замечайте, отказу не верит:
- Нет, - говорит, - они где-нибудь скробощут: это мое сердце чувствует
- Дура! Может, бачите, у нее "сердце чувствует". - И такая она мне вся сделалась какая-то неприятная - вся даже жирная, и потом от нее отдает остро, як от молодой козы.
Именно эти женщины ничего более, как не введи меня господи с ними во искушение, но избавь меня от лукавого.
Споткавши однажды отца Назария, я спросил его, что не слыхал ли он чего-нибудь в городе о потрясающих основы, коим я не верю.
А Назария отвечает с гордостию:
- Квкое же вы имеете право сему не верить?
- А где жп они? - говорю. - А для того, что и нет, так я и не верю.
- Как же вы это можете так говорить: разве начальство лжет?
Ось, як строго!
- Позвольте, позвольте, - отвечаю, - я начальство уважаю не меньш
Страница 9 из 17
Следующая страница
[ 1 ]
[ 2 ]
[ 3 ]
[ 4 ]
[ 5 ]
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 17]
