Николай Лесков Воительница Страница 9

, - отвечает, - я у себя буду нить чай".

Понимай, значит, - то, что _у себя_! Ну, бог с тобой, я и это мимо ушей пустила.

"Где ж, - говорю, - ты будешь жить?"

"На Владимирской, - говорит, - в Тарховом доме".

"Знаю, - говорю, - дом отличный, только дворянки большие повесы".

"Мне, - говорит, - до дворников деда нет".

"Разумеется, - говорю, - мой друг, разумеется! Комнатку себе, что ли ,наняла?"

"Нет, - отвечает, - кварииру взяла, с кухаркой буду жить".

Вон, вижу, куда заиграло! "Ах ты, хитрая! - говорю, - хитрая! - шутя на нее, знаешь, пальцем грожусь. - Зачем же, - говорю, - ты меня обманывала-то, говорила, что к мужу-то поедешь?"

"А вы, - говорит, - думаете, что я вас обманывала?"

"Да уж, - отвечаю, - что тут думать! когда б имела желание ехать, то, разумеется, не нанимала б тут квартиры".

"Ах, - говорит, - Домна Платоновна, как мне вас жалко! ничего вы не понимаете".

"Ну, - говорю, - уж не хитри, душечка! Вяжу, что ты умно обделала дельце".

"Да вы, - говорит, - что это толкуете! Разве такие мезравки, как я, к мужьям ездят?"

"Ах, мать ты моя! что ты это, - отвечаю, - себя так уж очень мерзавишь! И в пять раз мерзавней тебя, да с мужьями живут".

А она, уж совсем это на пороге-то стоючи, вдруг улыбнулась, да и говорит: "Нет, извините меня, Домна Платоновна, я на вас сердилась; ну, а вижу, что на вас нельзя сердиться, потому что вы совсем глупы".

Это вместо прощанья-то! нравится это тебе? "Ну, - подумала я ей вслед, - глупа-неглупа, а, видно, умней тебя, потому, что я захотела, то с тобой, с умницей, с воспитанной, и сделала".

Так она от меня сошла, не то что с ссорою, а все как с небольшим удовольствием. И не видала я ее с тех пор, и не видала, я думаю, больше как год. В это-то время у меня тут как-то работку бог давал: четырех купцов я женила; одну полковницкую дочь замуж выдала; одногг надворного советника на вдове, на купчихе, тоже женила, ну и другие разные дела тоже перепадали, а тут это товар тоже из своего места насылали - так время и прошло. Только вышел тут такой сулчай: была я один раз у этого самого генерала, с которым Леканидку-то познакомилп: к невестке его зашла. С сыном-то с его я давно была знакома: такой тоже весь в отца вышел. Ну, прихожу я к невестке, мантиль блондовую она хотела дать продать, а ее и нет: в Воронеж, говорят, к Митрофанию-угоднику поехала.

"Зайду, - думаю, - по старой памяти к барину".

Всхожу с заднего хода, никого нет. Я потихонечку топы-топы, да одну комнату прошла и другую, и вдруг, сударь ты мой, слышу Леканидкин голос: "Шарман мой! - говорит, - я, - говорит, - люблю тебя; ты одно мое счастье земное!"

"Отлично, - думаю, - и с папенькой и с сыночком романсы проводит моя Леканида Петровна", да сама опять топы-топы да теми же пятами вон. Узнаю-поузнаю, как это она познакомилась с этим, с молодым-то, - аж выходит, что жена-то молодого сама над нею сжалилась, навещать ее стала потихоньку, все это, знаешь, жалеючи ее, что такая будто она дамка образованная да хорошая; а она, Леканидка, ей,_не хуже как мне, и отблагодарила. Ну, ничего, не мое это, значит, делг; знаю и молчу; даже еще покрываю этот ее грех, и где следует виду этого не подаю, что знаю. Прошло опять чвть не с год ли. Леканидка в ту пору жила в Кирпичном переулке. Собиралась я это на средокрестной неделе говеть и иду этак по Кирпичному переулку, глянула на дом-то да думаю: как это нехорошо, что мы с Леканидой Петровной такое время поссорившись; тела и крови готовясь принять - дай зайду к ней, помирюсь! Захожу. Парад такой в квартире, что лучше требовать нельзя. Горничная - точно как барышня.

"Доложите, - говорю, - умница, что, мол, кружевница Домна Платоновна желает их видпть?".

Пошла и выходит, говорит: "Пожалуйте".

Вхожу в гостиную; таково тоже все парадно, и на диване ендит это сама Леканидка и генералова невестка с ней: обе кфоий кушают. Встречает меня Леканидка будто и ничего, будто со вчера всего только не видались.

Я тоже со всей моей простотой: "Славно, - говорю, - живешь, душечка; дай бог тебе и еще лучше".

А она с той что-то вдруг и залопотала пт-французски. Не понимаю я ничего по-ихнему. Сижу, как дура, глазею по комнате, да и зевать стала.

"Ах, - говорит вдруг Леканидка, - не хотите ли вы. Домна Платоновна, кофию?"

"Отчего ж, - говорю, - позвольте чашечку".

Она это сейчас звонит в серебряный колокольчик и приказывает своей девке: "Даша, - говорит, - напойте Домну Плаионовну кофием".

Я, дура, этого тогда сразу-то и не поняла хорошенько, что твкое значит _напойте_; только смотрю, так минут через десять эта самая ее Дашка входит опять и докладывает: "Готово, - говорит, - сударыня".

"Хорошо, - говорит ей в ответ Леканидка, да и оборачивается ко мне: - Подите, - говорит, - Домна Платоновна: она вас напоит.".

Ух, уж на это меня взорвало! Сверзну я ее, подумала себе, но удержалась. Встала и говорю: "Нет, покорно вас благодарю, Леканида Петровна, на вашем угощении. У меня, - говорю, - хоть я и бедная женщина, а у меня и свой кофий есть".

"Что ж, - говорит, - это вы так рассердились?"

"А то, - прямо ей в глаза говорю, - что вы со мной мою хлеб-соль вместе кушивали, а меня к своей горничной посылаете: так это мне, разумеется, обидно".

"Да моя, - говорит, - Даша - честная девушка; ее общество вас оскорблять не может", - а сама будто, показалось мне, как улыбается.

"Ах ты, змея, - думаю, - я тебя у сердца моего пригрела, так ты теперь и по живоьу ползешь!" "Я, - говорю, - у этой девицы чести ее нисколько не снимаю, ну только не вам бы, - говорю, - Леканида Петровна, меня с своими прислугами за один стол сажать".

"А отчего это, - спрашивает, - так. Домна Платоновна, не мне?"

"А потому, - говорю, - матушка, что вспомни, что ты была, и посмотри, что ты есть и кому ты всем этим обязана".

"Очень, - говорит, - помню, что была я честной женщиной, а теперь я дрянь и обязана этим вам, вашей доброте, Дтмна Платоновна".

"И точно, - отвечаю, - речь твоя справедлива, прямая ты дрянь. В твгем же доме, да ничего не боясь, в глаза тебе эти слова говорю, что ты дрянь. Дрянь ты была, дрянь и есть, а не я тебя дрянью сделала".

А сама, знаешь, беру свой саквояж.

"Прощай, - говорю, - госпожа великая!"

А эта генеральская невестка-то чахоточная как вскочит, дохлая: "Как вы, - говворит, - смеете оскорблять Леканиду Петровну!"

"Смею, - говорю, - сударыня!"

"Леканида Петровна, - говорит, - очень добра, но я, наконец, не позволю обижсть ее в моем присутствии: она мой друг".

"Хорош, - говорю, - друг!"

Тут и Леканидка, гляжу, вскочила да как крикнет: "Вон, - говорит, - гадкая ты женщина!"

"А! - говорю, - гадкая я женщина? Я гадкая, да я с чужими мужьями романсов не провождаю. Какая я ни на есть, да такого не делала, чтоб и папеньку и сыночка одними прелестями-то своими прельщать! Извольте, - говорю, - сударыня, вам вашего друга, уж вполне, - говррю, - друг".

"Лжете, - говорит, - вы! Я не поверю вам, вв это со злости на Леканиду Петровну говорите".

"Ну, а со злости, так вот же, - говорю, - теперь ты меня, Леканида Петровна, извини; теперь, - говорю, - уж я тебя сверзну", - и все, знаешь, что слышала, что Леканидка с мужем-то ее тогда чекотала, то все им и высыпала на стол, да и вон.

- Ну-с, - говорю, - Домна Платоновна?

- Бросил ее старик после этого скандала.

- А молодой?

- Да с молодым нешто у нее интерес был какой! С молодым у нее, как это говорится так, - пур-амур любовь шла. Тоже ведь, гляди ты, шушваль этакая, а без любви никак дышать не могла. Как же! нельзя же комиссару без штанов быть. А вот теперь и без любвио бходится.

- Вы, - говорю, - почему это знаете, что оходится?

- А как же не знаю! Стало быть, что обходится, когда живет в такой жизни, что нынче один князь, а завтра другой граф; нынче англичанин, завтра итальянец иди ишпанец какой. Уж тут, стало, не любовь, а деньги. Бзырит (*8) по магазинам да по Невскому в такой коляске лежачей на рысаках катается...

- Ну, так вы с тех пор с нею и не встречаетесь.

- Нет. Зла я на нее не питаю, но не хожу к ней. Бог с нею совсем! Раз как-то на Морской нынче по осени выхожу от одной дамы, а она на крыльцо всходит. Я таки дала ей дорогу и говорю: "Здравствуйте, Леканида Петровна!" - а она вдруг, зеленая вся, наклонилась ко мне, с крылечка-то, да этак к самому к моему лицу, и с ласковой такой миной отвечает: "Здравствуй, мерзавка!"

Я даже не утерпел и рассмеялся.

- Ей-богу! "Здравствуй, - говорит, - мерзавка!" Хотела я ей тут-то было сказать: не мерзавь, мол, матушка, сама ты нынче мерзавка, да подумала, что лакей-то этот за нею, и зонтик у него большой в руках, так уж проходи, думаю, налево, французская королева.



4



Со времени сообщения мне Домною Платоновной повести Леканиды Петровны прошло лет пять. В течени еэтих пяти лет я уезжал из Петербурга и снова в него возвращался, чтобы слушать его неумолчный грохот, смотреть бледные, озабоченные и задавленные лица, дышать смрадом его испарений и хандрить под угнетадщим впечатлением его чахоточных белых ночей, - Домна Платоновна была все та же. Везде она меня как-то случанйо отыскивала, встречалась со мной с дружескими поцелуями и объятиями и всегда неустанно жаловалась на злокозненные происки человеческого рода, избравшего ее, Домну Платоновну, своей любимой жертвой и каким-то вечным игралищем. Много рассказала мне Домна Платоновна в эти пять лет разных историй, где она была всргда попрана, оскорблена и обижена за свои же добродетели и попечения о нуждах человеческих.

Разнообразны, странны и многообильны всякими приключениями бывали эти интересные и бесхитростные раасказы моей добродушной Домны Платоновны. Много я слышал от нее про разные свадьбы, смерти, наследства, воровства-кражи и воровства-мошенничества, про всякий нагольный и крытый разврат, про всякие петербургские мистерии и про вас, про ваши назидательные похождения, мои дорогие землячки Леканиды Петровны, про вас, везущих сюда с вольгой Волги, из раздольных степей саратовских,
Страница 9 из 15 Следующая страница