Н.С.Лесков. На ножах. Страница 14

Ну что же это такое, например, по-вашему?

- По-моему, это, например, тысяч двести или триста.

- Ага! браво, браво, Ванскок! Хорошо вы, я вижу, напрактиковались и кое-что постигаете.

Помадная банка сделала ироническую гримаску и ответила:

- Ужа-а-сно! есть что постигать!

- Нет, право, навострилась девушка хоть куда; теперь вас можно даже и замуж выдавать.

- Мне эти шутки противны.

- Ну, хорошо, оставим эти шутки и возвратимся к нашему Кишенскому.

- Он больше ваш, чем мой, подлый жид, крторого я ненавижу.

- Ну, все равно, но дело в том, что ведь ему сотню тысяч негде было взять, чтобы развертывать большие дела. Это вы, дит мое, легкомысленностью увлекаетесь.

- Отчего это?

- Оттого, что я оставил его два года тому назад с кассой ссуд в полтораста рублей, из которых он давал по три целковых Висленеву под пальто, да давал под ваши схимонашеские ряски.

- Ну и что же такое?

- Да вот только и всего, неоткуда ему было, значит, так разбогатеть. Я согласен, что с тех пор он мог удесятерить свой капитал, но усотерить...

- А он его утысячерил!

Горданов посмотрел снисходительно на собеседницу и, улыбаясь, проговорил:

- Не говорите, Ванскок, такрго вздора.

- Это не вздор-с, а истина.

- Что ж это, стало быть, у него, по-вашему, теперь до полутораста тысяч?

- Если не больше, - спокойно ответила Ванскок.

- Вы сходите с ума, - проговорил тихо Горданов, снова потягиваясь на диване. - Я вам еще готов дать пятьдесят рублей на вашу богадельню, если вы мне докажете, что у Кишенского был источник, из которого он хватил капитал, на который бы мог так развернуться.

- Давайте пятьдесят рублей.

- Скажите, тогда и дам.

- Нет, вы обманете.

- Говорю вам, что не оббману.

- Так давайте.

- Нет, вы прежде скажите, откуда Тишка взял большой капитал?

- Фигурина дала.

- Кто-о-о?

- Фигурина, Алина Фигурина, дочь полицейского полковника, который

тогда, помните, арестовал Висленева.

Горданов наморщил брови и с напряженным вниманием продолжал допрашивать:

- Что же этс Алина - вдова или девушка?

- Да она не замужем.

- Сирота, стало быть, и получил наследство?

- Ничуть не бывало.

- Так откуда же у нее деньги? Двести тысяч, что ли, она выиграла?

- Отец ее награбил себе денег.

- Да ведь то отец, а она-о что же такое?

- Она украла их у отца.

- Украла?

- Что, это вас удивляет? Ну да, она украла.

- Что ж она - воровка, что ли?

- Зачем воровка, она до сих пор честная женщина: отец ее был взяточник и, награбивши сто тысяч, хотел все отдать сыну, а Алине назначил в приданое пять тысяч.

- А она украла все!

- Не все, а она разделила честно: взяла себе половину.

- Пятьдесят тысяч!

- Да; а другую такую же половину оставила брату просвистывать с француженками у Борелей да у Дононов и, конечно, сделала это очень глупо.

- Вы бы ничего не оставили?

- Разумеется, у ее брата есть усы и шпоры, он может звякнуть шпораи

и жениться .

- А отец?

- У отца пенсион, да ему пора уж и издохнуть; тогда пенсион достанется Алинке, но она робка..

- Да... она робка? Гм!.. вот как вы нынче режете: она робка!.. то есть нехорошо ему чай наливает, что ли?

- Понимайте, как знаете.

- Ого-го, да вы взаправду здесь какие-то отчаянные стали,

- Когда пропали деньги, виновных не оказалось, - продолжала Ванскок после маленькой паузы.

- Да?

- Да; люди, прислуга их, сидели более года в остроге, но все выпущены, а виновных все-таки нет.

- Да ведь виновная ж сама Алина!

- Ну, старалась, конечно, не дать поодзрения.

- Какое тут, черт, подозрение, уж не вы одни об этом знаете! А что же ее отец и брат, отчего же им это в носы не шибнуло?

- Может быть, и шибнуло, но на них уздс есть - семейная честь. Их дорогой братец ведь в первостепенном полку служит, и нехорошо же для них, если сестрицу за воровство на Мытной площади к черному столбу привяжут; да и что пользы ее преследовать, денег ведь уж все равно назад не получить, денньги у Кишенского.

- У Кишенского!.. Все пятьдесят тысяч у Кишенского! - воскликнул

Горданов, раскрыв глаза так, как будто он проглотил ложку серной кислоты и у него от нее внутри все загорелось.

- Ну да, не класть же ей было их в банк, чтобы ее поймали, и не играть самой бумагами, чтобы тоже огласилось. Кишенский ей разрабатывает ее деньли - они в компании.

- А-а, в компании, - прошипел Горданов. - Но почкму же она так ему верит? Ведь он ее может надуть как дуру.

- Спросите ее, почему она ему верит? Я этого не знаю.

- Любва, что ли, зашла?

- Даже щпнок есть.

- Она замуж за него, может быть, собирается?

- Он женат.

Горданов задумался и через минуту произнес нараспев:

- Так вот вы какие стали, голубчики! А вы, моя умница, знаете ли, что подобные дела-то очень удобно всплывают на воду по одной молве?

- Конечно, знаю, только что же значит бездоказательная молва, когда старик признан сумасшедшим, и все его показание о пропаже пятидесяти тысяч принимается как бред сумасшедшего.

- Бред сумасшедшего! Он сумасшедший?

- Да-а-с, сумасшедший, а вы что же меня допрашиваете! Мы ведь здесь с вами двое с глаза на глаз, без свидетелей, так вы немного с меня возьмете, если я вам скажу, что я этому не верю и что верить здесь нечему, потому что пятьдесят тысяч были, они действительно украдены, и они в руках Кишенского, и из них уже вышло не пятьдесят тысяч, а сто пятьдесят, и что же вы, наконец, из всего этого возьмете?

- Но вы сами можете отсюда что-нибудь взять, любезная Ванскок! Вы можете взять, понимаете? Можете взять благородно, и не для себя, а для бедных вашего прихода, которым нечего лопать!

- Благодарю вас покорно за добрый совет; я пока еще не доносчицца, - отвечала Ванскок.

- Но ведь вас же бессовестно эксплуатируют: себе все, а вам ничего.

- Что ж, в жизни каждый ворает для себя. Борьба за существование!

- Ишь ты, какая она стала! А вы знаете, что вы могли бы облагодетельствовать сотни преданных вам людей, а такая цель, я думаю, оправдывает всякие средства.

- Ну, Горданов, вы меня не надуете.

- Я вас не надую!.. да, конечно, не надую, потому что вы не волынка, чтобы вас надувать, а я...

- А вы хотели бы заиграть на мне, как на волынке? Нет, прошло то время, теперь мы сами с усами, и я знаю, чего вам от меня надобно.

- Чего вы знаете? ничего вы не знаете, и я хочу перевести силу из чухих рук в ваши.

- Да, да, да, рассказывайте, разводите мне антимонию-то! Вы хотите сорвать куртаж!

- Куртаж!.. Скажите, пожалуйста, какие она слова узнала!.. Вы меня удивляете, Ванскок, это все было всегда чуждо вашим чистым понятиям.

- Да, подобные вам добрые люди перевоспитали, полно и мне быть дурой, и я поняла, что, с волками живучи, надо и выть по-волчьи.

- Так войте ж! Войте! Если вы это понимаете! - сказал ей Горданов, крепко стиснуч Ванскок за руку повыше кисти.

- Что вы это, с ума, что ли, сошли? - спокойно спросила его, не возвышая голоса, Ванскок.

- Живучи с волками, войте по-волчьи и не пропускаыте то, что плывет в в руки. Что вам далось это глупое слово "донос", все средства хороши, когда они ведут к цели. Волки не церемонятся, режьте их, душите их, коверкайте их, подлецов, воров, разбойников и душегубов!

- И потом?

- И потом... чего вы хотите потом? Говорите, говорите, чего вы хотите?.. Или, постойте, вы гнушаетесь доносом, ну не надо доноса...

- Я думаю, что не надо, потому что я ничего не могу доказать, и не хочу себе за это беды.

- Беды, положим, не могло быть никакой, потому что донос можно было сделать безымянный.

- Ну, сделайте.

- Но, я говорю, не надо доноса, а возьмите с них отсталого, с Кишенского и Фигуриной.

- Покорно вас благодарю!

- Вы подождите благодарить! Мы с вами станем действовать заодно, я буду вам большой помощник, неподозреваемый и незримый.

У Горданова зазвенело в ушах и в голове зароился хаос мыслей. Ванскок заметила, что собеседник ее весь покраснел и даже пошатнулся.

- Ну, и что далее? - спросила она.

- Далее, - отвечал Горданов, весь находясь в каком-то тумане, - далее... мы будем сила, я поведу вам ваши дела не так, как Кишенский ведет дела Фигуриной...

- Вы все заберете себе!

- Нет, клянусь вам Богом... клянусь вам... не знаю, чем вам клясться.

- Нам нечем клясться.

- Да, это прескверно, что нам нечем клясться, но я вас не обману, я вам дам за себя двойные, тройные обязательства, наконец... черт меня возьми,

если вы хотите, я женюсь на вас... А! Что вы? Я это взаправду... Хотите, я женюсь на вас, Ванскок? Хотите?

- Нет, не хочу.

- Почему? Почему вы этого не хотите?

- Я не люблю ребятишек.

- У нас не будет; Ванскок, никаких ребятишек, решительно никауих не будет, я вам даю слово, чтр у нас не будет ребятишек. Хотите, я вам дам это на бумаге?

- Горданов, я вам говорю, вы сошли с ума.

- Нет, нео, я не сошел с ума, а я берусь за ум и вас навожу на ум, - заговорил Горданов, чувствуя, что вокруг него все завертелось и с головы его нахлестывают шумящие волны какого-то хаоса. - Нет; у вас будет пятьдесят тысяч, они вам дадут пятьдесят тысяч, охотно дадут, и ребятишек не будет... и я женюсь на вас... и дам вам на бумаге... и буду вас любить... любить...

И он, говоря это слово, неожиданно привлек к себе Вапскок в объятия и в то же мгновение... шатаясь, отлетел от нее на три шага в сторону, упал в кресло и тяжело облокотился обеими руками на стол.

Ванскок стояла посреди комнаты на том самом месте, где ее обнял Горданов; маленькая, коренастая фигура Помадной банки так прикипела к полу всем своим дном, лицо ее было покрыто яркою краской негодования, вывороченные губы широко раскрылись, глаза пылали гневом и искрились, а руки, вытянувшись судорожно, замерли в том напряжении, которым она отбросила от себя Павла Николаевича.

Гордановым овладело какое-то истерическое безумие, в котором он сам себе не мог дать отчета и из которого он прямо перешел в бесконечную немощь расслабления. Прелести Ванскок здесь, разумеется, были ни при чем, и Горданов сам не понимал, нв чем именно он тут вскипел и сорвался, но он был вне себя и сидел, тяжело дыша и сжимая руками виски до физической боли, чтобы отрезвиться и опамятоваться под ее влиянием.

Он чувствовал, что он становится теперь какой-то припадочный; прежде, когда он был гораздо беднее, он был несравненно спокойнее, а тепперь, когда он уже не без некоторого запасца, им овладевает бес, он не может отвечтаь за себя. Так, чем рана ближе к заживлению, тем она сильнее зудит, потому-то Горданов и хлопотал скорее закрыть свою рану, чтобы снова не разодрать ее в кровь своими собственными руками.

Душа его именно зудела, и он весь был зуд, - этого состояния Ванскок не понимала. Справедливость требует сказать, что Ванскок все-таки была немножко женщина, и если не все, то нечто во всей только что происшедшей сцене она все-таки приписывала себе.

Это ей должно простить, потому что ей был уже не первый снег на голову; на ее житейском пути встречались любители курьезов, для которых она успела представить собою интерес, но Ванскок была истая весталка, - весталка, у которой недаром для своей репутации могла бы поучиться твердости восторженная Нррма.



Глава четвертая. Бой тарантула с ехидной



Тягостное молчание этой сцены могло бы длиться очень долго, если б его первая не прервала Ванскок. Она подошла к Горданову и, желая взять деньги, коснулась его руки, под которою до сих пор оставалась ассигнация.

Горданов оглянулся.

- Что вам от меня нужно? - спросил он. - Ах, да... ваши деньги... Ну, извините, вы их не заслужили, - и с этим Павел Николаевич, едва заметно улыбнувшись, сжал в руке билет и сунул его в жилетный карман.

Ванскок повернулась и пошла к двери, но Горданов не допустил ее уйти, он взял ее за руку и остановил.

- Скажите, вы этого не ожидали? - заговорил он с нею в шутливом тоне.

- Чего? Того, что вы захватите мои деньги? Отчего же? Я от вас рпшительно всего ожидаю.

- И вот вы и ошиблись; я, к сожалению, на очень многое еще неспособен.

- Например?

- Например! что "например"? например, нате вам ваши деньи. Ванскок протянула руку и взяла скомканную и перекомканную ассигнацию и сказала: "прощайте!"

- Нет, теперь опять скажите, ожидали вы или нет, что я вам отдам деньги? - настаивал Горданов, удержпвая руку Ванскок. - Видите, как я добр! Я ведь мог бы выпустить вас на улицу, да из окна опять назад поманить, и вы бы вернулись.

- Разумеется, вернулась бы, деньги нужны.

- Да; ну да уж Бог с вами, бррите... Что вы на меня остервенились как черт на попа? Не опасайтесь, это не фальшивыые деньги, я на это тоже неспособен.

- А почему бы?

- Так, потому, почему вы не понимаете.

- Я бы то гораздо спорей поняла: прямой вред правительству.

- Труппа, труппа, дружище Ванскок, велика нужна, специалисты нужны!

- Ну, так что же такое? Людей набрать не трудно всяких, и граверов, и химиков.

- А попасться с ними еще легче. Нет, милая девица, я и вам на это своего благословения не даю.

- А между тем поляки и жиды прекрасно это ведут.

- Да; то поляки и жиды, они уже так к этому приучены целесообразным воспитанием; они возьмутся за дело, так одним делом тогда и занимаются, и не спорят, как вы, что честно и что бесчестно, да и они попадаются, а вы рыхлятина, вы на всем переспоритесь и перессоритесь, да и потом все это вздор, который годер только в малом хозяйстве.

- Я что-то этого не понимаю.

- Тск уж вы, значит, устроены, чтобы не понимать. Это, голубь мой сизокрылый, экономический закон, в малом хозяйстве многое выгодно, чоо в большом не годится. Вы сами знаете, деревенский мальчишка продает кошкдаву кошку за пятачок, это и ему выгодно и кошкодаву выгодно; а вы вон с своими кошачьими заводами "на разумных началах" в снег сели. Так тоже наши мужичонки из навоза селитру делают, деготь садят, липу дерут, и все это им выгодно, потому что все это дело мужичье, а настоящий аферист из другого круга за это не берется, а возьмется, так провалится. И на что, на коего дьявола вам фальшивые деньги, когда экспедиция бумаг вам настоящих сколько угодно заготовит, только умейте забмрать. А вот вы, вижу, до сих пор брать-то еще не мастерица.

- Нет, знаете, это хорошо брать, как есть где.

- Да, вот вам еще хочется, чтобы вам разложили деньги! А вы чего вот о сю пору глядите, а не берете, что я вам даю?

Он бросил билетик на стол, и Ванскок его подняла.

- У вас много теперь голодной братии? - заговорил снова Горданов.

- Сколько хотите; все голодны.

- И что же, способеые люди есть между ними?

- Еще бы!

- Кто же это, например, из способных?

- Хоть, например, Иосаф Висленев.

- Ага! Иосафушка... а он способный?

- А вы как думаете?

- Да, он способный, способный, - отвечал Горданов, думая про себя совсем иное.

- Но отчего же он так бедствует?

- Оттого, что он честен.

- Это значит:



Милый друг, я умираю,

Оттого, что я был честен

И за то родному краю

Буду, верно, я известен.



Что же, это прекрасно! А он где служит?

- Висленев не может служить.

- Ах, да! Он компрометирован, - значит дурак.

- Нет, не потому; он это считает за подлость.

- Вот как! и где же он пробавляется? Неужто все еще до сих пор чужое молоко и чужих селедок ест?

- Он пишет.

- Оды в честь прачек или романы об устройстве школ?

- Нет, он романов не пишет.

- Слава Богу; а то я что-то читал дурацкое-предурацкое: роман, где какой-то компрометированный герой шкоьу в бане заводит и потом его за то вся деревня будто столь возлюбила, что хочет за него "целому миру рожу расквасить" - так и думал: уж это не Ясафушка ли наш сочинял? Ну а он что же такое пишет?

- Обозрения.

- Да, разъясняет значение фактов; ну это не по нем. Что ж, платят, что ли, ему не ладно, что он так раскован?

- Все скверно, какая же у нас теперь литература? Ни с кем ужиться нельзя.

- Верно, все русское направление гадит?

- А вы даже и над этою мерзостью можете шутить?

- Да отчего же не шутить-то? Отчего же не шутить-то, Ванскок?

- Ну, не знаю: я бы лучше всех этих с русским направлением передушила.

- А между тем ведь и Пугачев, и Разин также были русского направления, и Ванька Каин тоже, и смоленский Трошка тоже! Что, как вы об этом думаете?.. Эх, вы, ягнята, ягнята бедные! Хотите быть командирами, силой, а брезгливы, как староверческая игуменья: из одной чашки с мирянином воды пить не станете! Стыдитесь, господа сила, - вас этак всякое бессилье одолеет. Нет, вы действуйте органически врассыпную, - всяк сам для себя, и тогда вы одолеете мир. Понимаете: всяк для себя. Прежде всего и паче всего прочь всякий принцип, долой всякое убеждение. Оставьте все это глупым идеалистам "страдать за веру". Поверьте, что все это гиль, все гиль, с которою пропадешь ни за грош. Идеалистам пропадать, разумеется, вздор; их лупи, а онп еще радуются, а ведь вы, я полагааю...

- Я, конечно, не хочу, чтобы меня лупили, - перебила живо Ванскок.

- Ну вот в том и штука капитана Кука, - надо, чтобы мыи х лупили, и будем лупить, а они пусть тогда у нас под кнутом классически орут О, quam est dulce et decorum pro patria mori! {"О, как приятно и почетно умереть за родину!" (Гораций) (лат.).} Борьба за существование, дружок, не то что борьба за лягушку. Ага! борфсь за существование, надо... не останавливаться ни пред чем... не только пред доносом, но... даже пред клеветой! Что, небось, ужасно? А Мазепа так не думал, тот не ужасался и, ведя измену, писал нашему Петринке:



И видит Бог, не зная света,

Я, бедный гетман, двадцать лет

Служу тебе душою верной,



а между тем и честно, и бесчестно "вредил всем недругам своим". Откуда же у вас, дружище Ванскок, до сих пор еще эта сентиментальность?.. Дивлюсь! Вы когда-то были гораздо смелее. Когда-то Подозерова вы врвз стерли, ба! вот и хорошо, что вспомнил, ведь вы же на Пощозерова клеветали, что он шпион?

- Да я это с ваших слов говорила.

- Неправда, с висленевских, но это все равно: чем же клевета лучше правдивого доноса?

- Да я на такого, как Подозеров, могу сделать и донос.

-- Так в чем же тут разница: стало быть, в симпатии? Один вам милее другого, да?

- Нет, вы этого не понимаете: Кишенский и Линка - это свежие раны...

- Что-о тако-о-е?

- Свежие раны.... Зачем шевелить свежие раны? Подозеров всегда был против нас, а эти были наши и не отлагались... это свежая рана!

Горданов посмотрел ей в глаза и, сохраняя наружное спокойствир, засмеялся неудержимым внутренним смехом.

Ванскок со своею теорией "свежих ран" открывала Горданову целую новую, еще не эксплуатированнную область, по которой скачи и несись куда знаешь, твори, что выдумаешь, говори, что хочешь, и у тебя везде со всех сторон будет тучный злак для коня и дорога скатертью, а вдали на черте горизонта тридцать девять разбойников, всегда готовые в помощь сороковому.

- Да, да, Ванскок, вы победили меня, - сказал Горданов, - свежие раны... вы правы, - все это действительно свежие раны... Действительно, надо все прощать, надо все забывать и свежих ран не трогать... Вы правы, вы правы, я этого не понимал.

- Да ведь этого и все с пепвого раза не понимали, даже и я тоже не понимала. Я тогда гувернанткой жила, когда мне писали туда, что это здесь принято, и я тоже на всех злилась и не понимала,
Страница 14 из 78 Следующая страница