Н.С.Лесков. На ножах. Страница 24

казала она, - ты сердишься понапрасн,у и когда ты одумаешься, ты увидишь, что ты была очень не права и предо мной, и пред твоим мужем.

- Никогда я с этим не соглашусь, - отвечала Форова, - никогда не стану так думать, я не стану так жить, чтобы молчать, видючи, как моих родных... близких людей мутят, путают. Нет, никогда этого не будет; я не перестану говорить, я не замолчу; не стану по-вашему хитрить, лукавить и отмалчиваться.

- Но посой же ты, пламень огненный, ведь ты же и не молчала, и ведь ты не молчишь, ты все говоришь Ларисе, а что из этого проку!

- Да и не молчу, и не молчу, а говорю!

- И уж рассорилась с ней?

- Да, и рассорилась, и что же такое что рассорилась? И она не велика персона, чтоб я ее боялась, да и с меня от ее слов позолота не слиняла: мы свои люди, родные, побранились да и только. Она меня выгнала из дома, ну и прекрасно: на что дура-тетка в доме, когда новые дрзья есть?

- Ну, и что же из этого вышло хорошего?

- Хорошего? Ничего не вышло хорошего, да и быть нечему, потому что я только одна и говорю, все потакают, молчат. Что же делать? Один в поле не воин. Да; а ты вот молчишь... ты, которой поручала ее мать, которою покойнмца, можно сказать, клялась и божилась в последние дни, ты молчишь; Форов, этот ненавистный человек, который... все-таки ей по мне приходится дядя, тоже молчит, да свои нигилистические рацеи разводит; поп Евангел, эта ваша кротость сердечная, который, по вашим словам, живой Бога узрит, с которым Лара, бывало, обо всем говорит, и он теперь только и знает, что бородой трясет, да своими широкими ракавищами размахивает; а этот... этот Андрей... ах, пропади он, не помянись мне его ненавистное имя!..

- Боже, Боже, как ослепляет тебя гневливость!

- Не говори! Не уговаривай меня и не ггвори, а то меня еще хуже злость разбирает. Вы бросили мою бедную девочку, бросили ее на произвол ее девичьему разуму и отошли к сторонке, и любуются: дескать, наша хата с краю, я ничего не знаю, иди себе, бедняжка, в болото и заливайся.

Форова быстро сорвала с коленей моток ниток, швырнула его от себя далеко прочь, в угол, и, закрыв руками лицо, начала тихо всхлипывать.

- Катя! перестань плакать, Бога ради, перестань! - нчала успокоивать ее Синтянина, отводя ее руки и стараясь заглянуть ей в глаза.

- Нельзя мне, Саша, перестать, нельзя, нрльзя, потому что моя Лара... моя бедная девочка... пропала! Моя бедная, бедная девочка!

- Не преувеличивай; ничего худого с Ларисой не сталось, и время еще не ушло ее воротить.

- Нет, нет; я плачу не напрасно: сталось плохое и скверное, да, да... я знаю, о чем я плачу, - отвечала Форова, торопливо обтирая рукой глаза. - Время, Саша, ушло, ушло золотое времечко, когда она была с нами.

- Ну, и что же с этим делать? Ты, Катя, чудиха, право: ведь она девушка, уж это такой народ неблагодарный: как их ни люби, а придет пора, они не поцеремонятся и отшатнутся, но потом и опять вспомнят друзей.

- Да я дура, что ли, в самом деле, что я этого не понимаю? Нет, я плачу о том, что она точно искра в соломе, так и гляжу, что вспыхнет. Это все та, все та, - и Форова заколотила по ладони пальцем. - Это все оттого, что она предалась этой змее Бодростинихе... Эта подлая Глафирка никогда никого ни до чего доброго не доведет.

- Ах, Катя! Это даже неприятно! Ну, как тебе не стыдно так браниться!

- А что же мое остается делать как не браниться? Вы ведь умные, воспитанные, и я не мешаю вам молчать, а я дура, и вы не мешайте мне браниться,

- Ты в самом деле говоришь Бог знает что. Форова обтерла глаза и, низко поклонясь, сказала смиренным голосом:

- Да, я говорю Бог знает что, провтитте Христа ради меня, дуру, что я вам досаждаю. Я вам скоро не стану более докучать. Я вижу, что я точно стала глупа, и я уйду от вас.

И Катерина Астафьевна в самом деле встала, подняла из-под стула свой заброшенный моток и начала его убирать.

- Куда же ты уйдешь? - спросила ее, улыбаясь, Синтянина.

- Это мое дело: куда ни пойду, а уж мешать вам не стану; слава Богу" еще на свете монастыри есть.

- Но ты замужем, тебя в монастырь не примут.

- Я развод возьму.

Синтянина рассмеялась.

- Нечего, нечего потешаться! Нынче всем дают разводы, Саша, на себя грех возведу и разведусь.

- И тебе не стыдно нести такой вздор?

- Ну, так я без развода пойду на бедные церкви собирать.

- Вот это другое дело!

- Да, "другое". Нечего, нечего тебе на меня смотреть да улыбаться.

- Я теперь вовсе не улыбаюсь.

- Это все равно; я вижу, что у тебя на душе, да Бог с тобой, я тебе очень благодарна, ты была ко мне добра, но теперь ты совсем переменилась. Бог с тобой, Саша, Бог с тобой!

- Неправда, Катя, неправда!

- Нет, я все вижу, я все вижу. Я прежде для тебя не была глупа.

- Ты и теперь для меня не глупа. Кто тебе сказал, что ты глупа? Ты это

сама себе сочинила.

- Да, я сама сочинила, я все сама себе сочиняю. Я сочинительница:

"Петербургские трущобы" это я написала. И я тоже счастливая женщина; очень счастливая, как же не счастливая? Все видят, что я поперек себя шире, это все видят, а что делается у меня в сердце, до этого никому дела нет.

- Да что там делается-то, в твоем сердце? Этого даже не разобрать за твоим кипяченьем.

- А что делается? Ты думаешь, мне легко, что я хожу да ругаюсь, как Гаврилка в распивочной? Нет, друг мой, один Бог видит, как мне самой это противно, но не могу: как вспомню, что это сделалось, что Подозеров отказался, что она живет у Бодростиной, где этот вор Горданов, и не могу удержаться. Помилуй и сама посуди: жили мы все вместе, были друзья-приятели; годы целые прошли как мы иначе и не располагались, что Лариса будет за Подозеровым, и весь город об этом говорил, и вдруг ни с того, ни с сего разрыв, и какой разрыв: ни село, ни пало и разошлись. Кто это сделал? Кк ты хочешь, а это не само же собой случилось: он ее любил без понятия и все капризы ее знал, и самовольство, и все любил; всфкий, кто его знает, должен сказать, что он человек хороший, она тоже... показывала к нему расположение, и вдруг поворот: она дома не живет, а все у Бодростиной; он прячется, запирается, говорят, уехать хочет...

Что же это такое?

- Ты говорила об этом с Ларисой?

- Обо всем в подробности. Я уж взяла на себя такое терпенье, одна в доме неделю сидела и дождалась ее на минуту, но что же с ней говорить: она вся в себя завернулась, а внутри как искра в соломе, вот-вот да и вспыхнет. "Я уважаю, говорит, Подозерова, но замуж за него идти не хочу". Я с нею сцепилась и говорю: какого же еще, какого тебе, царевна с месяцем под косой, мужа нужно? Вычитываю ей: он человек трудящий, трезвый, честный, образованный, нрава прекрасного, благородный, всрм нравится, а она вдруг отвечает, что она очень рада, что он всем нравится, и желает ему счастия.

- Она сказала это искренно?

- Совершенно искренно, с полным спокойствием и даже с радостью обявила, что Андрей Иваныч сам от нее отказался. Я просто этому сначала не поверил. Помилуй, что же это за скачки такие? Я пошла к нему, но он три дня заперт как кикимора, и видеть его нельзя; мужа посылала - нейдет, поп - ней- дет; тебя просила написать, ты не писала...

- Я написала, вот слушай, что я ему написала.

Синтянина вынула из незаклеенного конверта листок и прочитала:

"Уважаемый Андрей Иванович! Вы не один раз говорили мне, чть вы дружески расположены ко мне и даже меня уважаете; мне всегда было приятно " этому верить, тем более, что я и сама питаю к вам и дружбу, и расположение, без этого я и не решилась бы сказать вам того, что пишу вам во имя нашей испытанной дружбы. Меня удивляет ваше поведение по отношению ко всем нам, свыкшимся с мыслию, что мы друзья. Зачем вы нас покинули, заключились под под замок и избегаете встречи с нами, как с злейшими своими врагами? Я авс не понимаю. Я знаю, что, вы переносите незаслуженные неприятности, но разве

это повод оскорблять людей, искренно к вам расположенных? Говорят, что вы хотите совсем уйти от нас? и слухи эти, по-видимому, имеют основание. Катерина Астафьевна Форова узнала, что вы продаете вашу мебель и вашу лошадку..."

- Нет, этого не нужно ему писать, - перебила Форова.

- Отчего же?

- Так; не нужно; я не хочу, чтоб он знал, что я им интересуюсь, едет, и пусть ему скатертью дорожка.

Александра Ивановна пожала плечами и, обмочив в чернила перо, тщательно зачеркнула все, что касалось Форовой, и затем продолжала:

"Если неприятности, выпадающие здесь на вашу долю, так велики, или если вы так слабы, что не можете долее переносить их, то, конечно, все, что мы можем сказать, это: дай Бог вам лучшегоо. Мое мнение таково, что нет на свете обитаемого уголка, где бы не было людей, умеющих и желающих досаждать ближнему, и потому я думаю, что в этом отношении все перемены не стоят хлопот, но всякий чувствует и переносит досаду и горести по-своему, и оттого в подобных делах никто никому не указчик. Одно, чего вправе желать от вас и что может себе позволить высказать вам ваша дружба, этш, чтобы вы не огорчали ее сомнениями. Прошу вас прекратить свое заключение и приехать ко мне на хуторок, где наша тишь постарается успокоить ваши рвсходившиеся нервы, а наша скромность, конечно, не станет укорять вас за отчуждение от любящих вас людей. Я вас жду, потому что у меня есть дело, по которому я непременно должна поговорить с вами".

- Хорошо? - спросила Синтянина, докончив чтение.

- Прескверно.

- Отчего?

- Да что же тут написано? - ничего. Ты его еще и ублажаешь.

- А ты хочешь, чтоб я его бранила в письме? Ну извини меня, милая Катя, я этого не сделаю.

- Я этого и ожидала: я знаю, что он тебе дороже...

Синтянина слегка смутилась, но тотчас поправилась и отвечала:

- Да; ты отгадала: я не разделяю к нему твоих нынешних чувств, я его... считаю достойным... полного уважения.

- И любви.

- Да; и любви. Я сейчас посылаю это письмо, - посылаю его при тебе без всяких добавок, и уверена, что не пройдет двух часов, как Подозеров приедет, и я буду говорить с ним обо всем, и получу на все ответы, самые удовлетворительные.

С этим Александра Ивановна подошла к окну и, толкнув рукой закрытую ставню, произнесла:

- Ба! вот сюрприз: он здеьс.

- Кто? где!

- Подозеров! И посмотри ты на него, как он, бедняга, измучени бледен! Форова подошла и стала молча за плечом хозяйки. Подозеров сидел на земляной насыпи погреба и, держа в левой руке своей худую и бледную ручку глухонемой Веры, правою быстро говорил с ней глухонемою азбукой. Он спрашивал Веру, как она живет и что делала в то время, как они не видались.

- Вы учились? - спросил он.

- Нет, - отвечала грустно девочка, глядя на него глазами, полными мучительной тоски.

- Отчего?

- Меня оставила память.

Подозеров крепко сжал бледную ручку ребенка и, поцеловав ее, остался наклоненным к нежной головке Веры.

- Кае он постарел, - шепнула Форова.

- Ужасно, просто ужасно, - отвечала Синтянина и громко позвала гостя по имени.

Подозеров поднял голову и улыбнулся. На бледно-желтом лице его лежала печать тяжелого страдания, только что осиленного мучительной борьбой.

- Приоденься немножко здесь, а я выйду к нему туда, и мы пройдем в осинник, - проговорила Синтянина, выходя и пряча в карман ненужное теперь письмо.

Форова быстрым движением остановила ее у двери и с глазами, полными слез, заботливо ее перекрестила.

- Хорошо, хорошо, - отвечала Синтянина, - я обо всем переговорю. Форова прижалась горячими губами к ее щеке и прошептала:

- Он мне ужасно жалок, Саша.

- Все жалки, друг мой, все, кто живет живою душой: так суждено, - и с этими словами Синтянина вышла на крыльцо и приветливо протянула обе руки Подозерову.



Глава вторая. Женский ум после многих дум



Прошло более часа. Александра Ивановна, сидя с Подозеровым вдвоем в своем осиновом лесочке, вела большие дружеские переговоры. Она начала с гостем без больших прелюдий и тоном дружбы и участия, довольно прямо спросила его, что за слухи носятся, будто он оставляет город.

- Это совершенная правда, - отвечал Подозеров.

- Можно спросить, что же этому за причина?

- Причин, Александра Ивановна, целая область и, пожалуй, нет ни одной:

это зависит от того, как кто захочет смотреть на дело.

- А вы как на него сммотрите?

- Я? я просто устал.

- От борьбы?

- Нет, скорее, от муки. Мучился, мучился и устал.

- Это, значит, что называется, не справился?

- Как хотите называйте: нельзя против рожна прать.

- Вы в самом деле имеете очень измученный вид.

- Да; я не особенно хорошо себя чувствую.

Синтянина вздохнула.

- Я знаю только ваши служебные столкновения с губернатором, с Бодростиным, - начала она после паузы, - и более не вижу пред вами никаких рожнов, от которых бы надо бежать. Служба без неприятностей никому не обходится, на это уж надо быть готовым, и честный человек, если он будет себя выдерживать, в конце концов, всегда выиграет; а в вас, я вижу, нет совсем выдержки, цепкости нет!

- Как во всех русских людях.

- Не во всех, люди дурных намерений в наше время очень цепки и выдержанны, а вот добрые люди, как вы, у нас на наше горе кипятятся и дают всякой дряни перевес над собою.

- Это правда.

- Так надо исправиться, а не сдаваться без боя. Я женщина, но я, признаюсь вам, такой уступчивости не понимаю. Вы человек умный, чсетный, сердечный, чуткий, но вы фантазер. Не нужно забывать, что свет нк нами начался, не нами и кончится: il faut prendre le monde comme il est {Нужно принимать свет таким, как он есть (фр.).}.

- Поверьте, я, может быть, меньше всех на свете думаю о переделке мира. Скажу вам более: мне так опостылели все эти направления и настроения, что я не вспоминаю о них иначе как с омерзением.

- Верю.

- У меня нет никаких пристрастий и я не раб ниакких партий: я уважаю

и люблю всех искренних и честных людей на свете, лишь бы они желали счастия ближним и верили в то, о чем говорят.

- Зпаю; но вы виноваты не пред миром, а прежде всех пред самим собою и пред близкими вам людьми. Вы сами с собою очень перемудрили.

Подозеров наморщил брови.

- Позвольте, - сказал он, - "сам пред собою" - это ничего, но "пред близкими вам людьми..." Перед кем же я виноват? Это меня очень интересует.

- Я удовлетворяю ваше любопытство: например, здесь, у меня, мой друг, Катерина Астафьевна, вы пред ней виноваты.

- Я, пред Катериной Астафьевной?

- Да; она на вас рвет и мечет.

- Я это знаю.

- Знаете?

- Да; мы с ней недавно встретились, она мне не хотела поклониться и отвернулась.

- Да; она уже такая неуемная; а между тем она вас очень любит.

- Она очень добра ко всем.

- Нет; она вас любит больше, чем других, и знаете, за что и почему.

- Не знаю.

- Ну, так я вам скажу: потому что она любит Ларису.

Произнеся эту фразу, Синтянина потупилась и покраснела.

Подозеров молчал.

Прошла минутная пауза, и Синтянина, разбиравшая в это время рукой оборки своего платья, вскинула наконец свои большие глаза и проговорила ровным, спокойным тоном:

- Андрей Иваныч, что вы любите Ларису, это для нас с Катей, разумеется, давно не тайна, на то мы женщины, чтобы разуметь эти вещи; что ваши намерения и желания честны, и в этом тоже, зная вас, усомниться невозможно.

- Не сомневайтесь, пожалуйста, - уронил Подозеров, сбивая щелчками пыль с своей фуражки.

- Но вы вели себя по отношению к любимой вами девушке очень нехорошо.

- Чем, например, Александра Ивановна?

- А хоть бы тем, Андрей Иваныч, что вы очень долго медлили.

- Я медлил потому, что хотел удостовериться: разделяют ли хоть мало мою склонность.

- Да; извините меня, я вас буду допрашивать немножко как следователь.

- Сделайте милость.

- Но не скрою от вас, что делаю это для того, чтобы потом, убедясь в правоте вашей, стать горячим вашим адвокатом. Дело зашло так далеко, что близким людям молчать долее нельзя: всем тем, кто имеет какое-нибудь право вмешиваться, пора вмешаться.

- Нет, Бога ради, не надо! - вскриккнул, вскочив на ноги, Подозеров. - Это все уже ушло, и не надо этого трогать.

- Ву ошибаетесь, - ответила, сажая его рукой на прежнее место, Синтянина, - вы говорите "не надо", думая только о себе, но мы имеем в виду и другую мучающуюся душу, с которою и я, и Катя связаны большою и долгою привязанностию. Не будьте же эгоистом и дозвольте нам наши заботы.

Подозеров молчал.

- Лариса ведь не счастливее вас; елси вы хотите бежать куда глаза глядят, то она тоже бежит невесть куда, и вы за это отвечаете.

- Я! я за это отвечаю?

- А непременно! Конечно, отвечаете не суду человеческому, но суду Божию и суду своей совести. Вы делали ей не так давоо предложение?

- Да, делал.

- Значит, вы убедились, что она разделяет вашу склонность?

- М... м... не знаю, что вам ответить... мне так казалось.

- Да, и вы не ошиблись: Лариса, конечно, отличала и отличает вас как прекрасного человека, внимание окторого делает женщине и честь, и удовольствие; но что же она вам ответила на ваши слова?

- Она сначала хотела подумать, - проговорил, подавляя вздох, Подозеров.

- Не припомните ли, когда именно это было?

- Очень помню: это было за день до внезапного приеззда ее брата и

Горданова.

- И Горданова, - это так; но что же она вам сказала, подумав?

- Потом, подумав, она сказала мне... что она гтоова отдать мне свою руку, но...

- Но что такое ко?

- Но что она чувствует, или, как это вам выразить?.. что она не чувствует в себе того, что она хотела бы или, лучше сказать, что она считала бы нужным чувстчовать, давая человеку такое согласие.

Генеральша подумала, сдвинув брови, и проговорила:

- Что же это такое ей надо было чувствовать?

- Дело очень просто: она меня не любит.

- Вы можете и ошибаться.

- Только не на этом случае.

- Нц так я повторяю вам и даже ручаюсь, что здесь возможна большая ошибка, и во всем том, что случилось, виноваты вы, и вы же виноваты будете, если вперед случится что-нибудь нежеланное. Вы что ей ответили при этом разговоре?

- Я тоже просил времени подумать.

Синтянина рассмеялась.

- Да нельзя же было, Александра Ивановна, ничего иного сказать на такой ответ, какой она дала мне.

- Конечно, конечно! Он "сказал", "она сказала", и все на разговорах и кончили. Что такое в этих случаях значат слова? Слова, остроумно кем-то сказано, даны затем, чтобы скрывать за ними то, что мы думаем, и женские слова таковы бывают по преимуществу. Добейтесь чувства женщины, а не ее слов.

- Добиться?.. Мне, признаюсь, это слово и не нравится.

- Да, да; добиться, настойчиво добиться. Добиваетесь же вы почестей, влияния, а женщина одна всего этого стоит. Так добивайтесь ее.

- Я верю в одни свободные, а не внушеннуе чувства.

- А я вам по секрету сообщу, что это никуда не годится. Если каждуй случай требует своей логики от человека, то тем более каждый живой человек требует, чтоб относились к нему, как именно к нему следует относиться, а не как ко всем на свете. Простите, пожалуйста, что я, женщина, позволяю себе читать такие наставления. Вы умнее меня, образованнее меня, конечно, уж без сравнения меня ученее и вы, наконец, мужчина, а я попечительница умственных преимуществ вашего пола, но есть дела, которые мы, женщинв, разбираем гораздо вас терпеливее и тоньше; дела сердца по нашему департмменту.

- Пожалуйста, говорите не стесняясь, я вас внимательно слушаю.

- Очень вам благодарна за терпение; я вам, кроме добра, ничего не желаю. Под
Страница 24 из 78 Следующая страница