Н.С.Лесков. На ножах. Страница 26

оставить иного завещания, кроме того, которым он в первую минуту старческого увлечения, за обладание свежею красотой ловкой Глафиры, отдал ей все. Горданов был человек, которому не нужно было много рассказывать, что ему нужно делать. У Глафиры тоже вся партитура была расписана; обстоятельства им помогали. Мы видели, как Михаил Андреевич Бодростин взял и увез к себе с поля смоченного дождем Висленева. Глафире Васильевне не стоило никакого труда завертеть эту верченую голову; онк без труда забрала в счои руки его волю, в чужих руках небывалую. Она обласкала Жозефа, сделалась жаркою его сторонницей, говорила с ним же самим о его честности, которая будто бы устояла против всех искушений и будто бы не шла ни на какие компромиссы. Красивая и хотя уже не очень молодая, но победоносная женщина эта говорила с Висленевым таким сладким языком, от которого этот бедняк, тершися в петербургском вертрпе сорока разбойников, давно отвык и словно обрел потерянный рай. Висленев ожил, Бодростин его тоже ласкал. В их доме Иосаф Платонович приютился, как в тихой каютке во время всеобщего шторма, а шторм, большой штшрм заходил вокруг. Едва Висленев стал, по легкомысленности своей, забывать о своем оброчном положении и о других своих петербаргских обязательствах, как его ударила новая волна: гордановский портфель, который Висленев не мог представить своему другу иначе как с изестным нам надрезом. Это была очень тяжкая минута в жизни Иосафа Платоновича, минута, которую он тщетно старался облегчить всяким лебезеньем и вызовом пополнить все, если хоть капля из ценностей, хранящихся в портфеле, пропала.

Горданов только засмеялся и, отбросив в сторону портфель, сказал Висленеву:

- Молодец мальчик, и вперед так старайся.

- Что же, ты думаешь, может быть, что это я?..

-Ничего я не думаю, - сухо отвечал Горданов, отходя и запирая портфель в комод.

- Нет, если ты что подозреваешь, так ты лучше скажи. Ведь я тебе говорил, я говорил тебе...

- Что такое ты мне говорил? Я всего говоренного тобою в памятную книжку не записываю.

- Я говорил тебе в ту ночь или в тот вечер: возьми, Паша, от меня свой портфель! А ты не взял. Зачем ты его не взял? Я ведь был тогда с дороги, уставши, как и ты, и потом...

- Продолжайте, Иосаф Платонович.

- Потом я не знаю образа жизни сестры.

Горданов обернулся, посмотрел на него пристальным взглядом.

- Черт его знает, кто это мог сделать? - продолжал, оправдываясь, Висленев. - Мне кажется, я утррм видел платье в саду... Не сестрино, а чье-то другое, зеленое платье. Портфель лежал на столе у самого окна, и я производил дознание...

- Ну, так и поди же ты к черту со своим дознанием! Ты готов сказать, что твоей сестре кто-нибудь делает ночные визиты.

- Неправда, я этого не скажу.

- Неправда?.. Полно, друг, я тебя знаю и, отдавая тебе портфель, хотел нарочно еще раз посипытать тебя: можно ли на тебя хоть в чем-нибудь положиться?

- И что же - ни в чем?

- Решительно ни в чем.

- Ну после этого, Павел Николаевич...

- Нам с вами остается раскланяться?

- Да, предварительно рассчитавшись, разумеется. Не беспокойся, я мои долги всегда помню и плачу. Я во время моих нужд забрал у тебя до девятисот рублей.

- Не помню, не счртал.

- Что ж, ты разве думаешь, что больше?

- Я говорю тебе: не помню, не считал.

- Ну так я тебя уверяю, что всего девятьсот, у меня каждый грош записан, и вот тебе расписка.

Висленев схватил перо, оторвал полулист бумаги и написал расписку в тысячу восемьсот рублей.

- Это зачем же вдвое? - спросил Горданов, когда тот преподнес ему листок.

- Да так уж и бери, пожалуйста, я не знаю, когда я тебе отдам...

- Полно, милый друг! Где тебе отдавать?

- Павел Николаеич, не говори этого! Я бесчестного дела сделать не хочу, я пишу вдвое, потому что... так писал, так и привык; но я отдам тебе все, что перехватил.

- Перехватил! - засмеялся Горданов.

- Да, перехватил и еще перехвачу и разочтусь.

- Нет, уж негде тебе, брат, перехватывать, все перехваты пересохли.

- Негде! Ошибаешься, я у сестры перехвачу и вывернусь. Горданов снова засмеялся и проговорил:

- Ты бы себе и фамилию у кого-нибудь перехватил. Тебе так бы и зваться не Висленев, а Перехватаев.

- А вот увидишь ты: перехвачу.

- Перехвати, с моей стороны препятствий не будет, а уж сам я тебе не дам более ни одного гроша, - и Горданов взял шляпу и собирался выйти. - Ну выходи, любезный друг, - сказал он Висленеву, - а то тебя рискованно оставить.

- Паша!

Горданов засмеялся.

- Тебе не грех меня так обижать?

- Да пропади ты совсем с грехами и со спасеньем: мне некогда. Идем. Сестра твоя дома?

- Да, кажется, дома.

- Надеюсь, она про эту гадость не знает?

- Не знает, не знает!

- Очень рад за нее.

- Она тебе нравится?

- Да, она не тебе чета. Сестра красавица, а брат...

- Ну врешь; я недурен.

- Недурен, да тип у тебя совсем не тот; ты совсем японец.

- А ведь, брат, любили нас, и очень любили!

- Да, я спм тебя люблю: где же еще такого шута найдешь.

- И ты на меня не сердишься?

- Нимало, нимало. Чего на тебя сердиться: ты невменяем.

- Ну и мир.

- Мир, - отвечал Горданов, лениво подавая ему руку и в то же время отдавая пустые распоряжения остающемуся слуге.

Висленев был как нельзя более доволен таким исходом дела и тотчас же направился к Бодростиным, с решимостью приютиться у них еще плотнее; но он хотел превзойти себя в благородствп и усиливался славить Горданова и в струнах, и в органе, и в гласех, и в восклицаниях. Застав Глафиру Васильевну за ее утренним кофе, он сейчас же начал осуществлять свои намерения и заговорил о Горданове, хваля его ум, находчивость, таланты и даже честность. Бодростина насупила брови и возразила. Висленев спорил жарко и фразисто. В это время в будуар жены вошел Михаил Андреевич Бодростин. Разговор было на минуту прервался, но Висленев постарадся возобновить его и отнесся к старику с вопросом о его мнении.

- Я об этом человеке имел множество различных мнений, - отвечал Бодростин, играя своею золотою табакеркой, - теперь не хочу высказать о нем никакого мнения.

- Но вот Глафира Васишьевна отрицает в нем честность. Можно ли так жестоко?

- Что же, может быть, она о нем что-нибудь больше нас с вами знает, - скаэал Бодростин.

Глафирв Васильевна не шевельнула волоском и продолжала сосать своими полными коралловыми губами смоченный сливками кусочек сахара, который держала между двумя пальцами по локоть обнаженной руки.

- А я говорю то, - продолжал Михаил Андреевич, - что я только не желал бы дожить до того времени, когда женщины будут судьями.

- Вы до этого и не доживете, - весело отвечала своим густым контральто Глафира.

- Право! У женщины какой суд? сделал раз человек что-нибудь нехорошее, и уже это ему никогда не позаудут, или опять, согреши раз праведник, - не помянутся все его правды.

- Горданов и праведники... это оригинашьно! - воскликнула Глафира Васильевна и, расэохотавшись, вышла в другую комнату.

- -А я столкнулся сейчас с Гордановым у губернатора, - продолжал Бодростин, не обращая внимания на выход жены, - и знаете, я не люблю руководиться чужими мнениями, я и сам Горданова бранил и бранил жестоко, но как вы хотите, у этого человека еще очень много сердца.

- И ума, он очень умен, - поддержал Висленев.

- Об уме уж ни слова: как он, каналья, третирует наших дворян и особенно нашего вице-губррнаторишку, это просто слушаешь и не наслушаешься. Заговорил он нам о своих намерениях насчет ремесленной школы, которую хочет устроить в своем именьишке. Дельная мысль! Знаете, это человек-с, который не химеры да направления показывает...

- Да; он очень умен!

- Кроме того, говорю и о сердце. Мы с ним ведь старые знакомые и между нами были кое-какие счетцы. Что же вы думаете? Ведь он в глаза мне не мог взглянуть! А когда губернатор рекомендовал ему обратиться ко мне, как предводителю, и рассказать затруднения, которые он встретил в столкновениях с Подозеровым, тк он-с не знал, как со мной заговорить!

- И вы его великодушно ободрилии? - спросила снова вошедшая Глафира Васильевна.

- Да, представьте, ободрил, - продолжал Бодростин. - Подозеров честный, честный человек, но он в самом деле какой-то маньяк. Я его всегда уважал, но я ему всегда твердил: перестаньте вы, Бога ради, настраиваться этими газетными подуськиваниями. Что за болезненная мысль такая, что все крестьян обижают. Вздор! А между тем, задавшись такими мыслями, в самом деле станешь видеть неведомо что, и вот оно так и вышло. Горданов хлопочет о школе для самих же крестьян, а тот противодействует. Потом агитатор этот ваш Форов является и с ним поп Евангел, и возмущают крестьян... Ведь это-с... ведь это же нетерпимо! Я сейчас заехал к Подозерову и говорю: мой милый друг, vous etes entierement hors dh chemin {Вы совершенно не на том пути (фp.).}, и что же-с? - кончилось тем, что мы с ним совсем разошлись.

- Вы разошлись с Подозеровым? - воскликнул, не скрывая своей радости, Висленев.

- Даже жалею, что я с ним когда-нибудь сходился. Этот человек спокоен и скромен только по внешности; бросьте искру, он и дымит и пламенееет: готов на укоризны целому обществу, зачем принимают того, зачем не так ласкают другого. Позвольте же наконец, милостивый государь, всякому самому про себя знать, кого ему как принимать в своем доме! Все люди гпешны, и я сам грешен, так и меня не будут принимать. Да это надо инквизицию после этого установить !Общество должно исправлять людей, а не отлучать их.

- О, вы совершенно правы, - поддержал Висленев, натчгивая на руку перчатку.

- По крайней мере я никого не отлучаю от общения с людьми и знаю, что

человек не вечно коснеет в свших пороках, и для каждого настает своя минута исправиться.

- Михаил Андреевич, вы божественно говорите! - воскликнул Висленев и начал прощаться. Его немножко удерживали, но он сказал, что ему необходимо нужно, и улетел домой, застал там Горданова с сестрой, которая была как-то смешана, и тут же рассказал новости об обращении Бодростина на сторону Павла Николаевича.

Меж тем Глафира Васильевна тотчас же, по выходе Висленева, спросила мужа:

- И неужто это дойюет до того, что Горданов снова будет принят у нас в доме?

- Да; я полагаю, - отвечал Бодростин. - Он имеет во мне нужду, да и сам интересует меня своею предприимчивостью. Разве ты не хочешь, чтоб он был принят?

- Мне все равно.

- О чем же и говорить! Мне тоже все равно, - произнес он и, взяв Глафиру за обнаженный локоть, добавил: - я совершенно обеспечен: за моею женой столько ухаживателей, что они друг за другом смотрят лучше всяких аргусов.

- Что же вы этим хотите сказать? - спросила Глафира, но Бодростин вмместо ответа поцеловал несколько раз кряду ее руку и проговорил:

- Какая у вас сегодня свежая и ароматная кожа. А впрочем, черт возьми! - добавил он, взглянув на часы, - j ai plusieurs visites a faire! {Мне нужно сделать несколько визитов! (фр.).}

С этим он повернулся и вышел, часто скрипя своими сияющими сапожками. "Ароматная кожа!" - подумала Глафира, прислонясь устами к своей собственной руке. И пред ней вдруг пронеслась вся ее прошлая жизнь. В детстве ее любили и рядили; в юности выставляли как куколку; Горданов нуждался в ее красоте; ею хотели орудовать, как красавицей! Вышла замуж она через красоту; по своей вине пренебрежена как человек, но еще и теперь ценима в меру своей красоты. И между тем никто никогда не остановился на душе ее, никто не полюбил ее за ее сердце, не сказал ей, что он ей вверяется, что он ей верит и хочет слиться с нею не в одном узком объеме чувственной любви!

Бодростина насупилась, и в больших глазах ее сверкнули досада и презрение.

- Неужто же так будет вечно? Нет, еще одно последне сказанье, и я начну новую летопись. Я хочу и я буду любима!

Между тем Горданов в ожидании дела с Бодростиной сделал для себя очень важные открытия в Ларисе. Он изучил и понял ее основательно, и результаты его изучения были яснее результатов долгих размышлений о ней Форочой,

Синтяниной и Бодростиной. У Горданова Лариса выходила ни умна, ни глупа, но это была, по его точному выводу, прерасная "собака и ее тень". Вся суть ее характера заключалась в том, что все то, что ей принадлежит, ей не нужн. Горданов так решил и не ошибся. Теперь надо было действовать сообразно этому определению. Он ходил к Ларисе в дом, но, по-видимому, вовсе не для нее; он говорил с нею мало, небрежно и неохотно. Он видел ее разрыв с Подозеровым, пред которым Горданов постоянно обнаруживал к Ларисе полнейшее невнимание, и не уставал хвалить достоинства Андрея Ивановича. Это действовало прекрасно; Лариса едва пнеодолевала зевоту при имени Подозерова.

Городская сплетня между тем утверждала, что Лариса не идет за Подозерова, что ему не везет, что он в отставке, а занята она Гордановым, нг ей тоже не везет, потому что Горданов не удостоивпет ее внимания, а занят, кажется, красивою купчихой Волдевановой, в доме которой Горданоов действительно бывал недаром, и не скрывал этого, умышленно пренебрегая общественным мнением. Гордвнову, с его понятиями о Ларисе, нужно было совсем не то, что думала Бодростина; он не бил на то, чтобы поиграть Ларисой и бросить ее. Он, правда, смотрел на нее, как на прекрасный и нужный ему комфорт, но вместе с тем хотел, чтоб эта прекрасная, крмсивая девушка принадлежала ему на самом нерушимом крепостном праве, против которого она никогда не смела бы и подумать возмутиться. Но что же могло ему дать такое право? Брак; но брак не сдержит таикх, как Лариса; да и к тому же он не мог жениться на Ларисе: у него на плечах было большое дело с Бодростиной, которую надо было сделать богатою вдовой и жениться на ней, чтобы самому быть богатым; но Ларису надо было закрепить за собой, потому что она очень ему нравится и нужна для полного комфорта.

- С точки зрения дураков - это вздор, но с моей точки это не вздор, - размышлял Горданов, - женщина, которая мне нравится, должна быть моею, потому что без этого мне не будет хорошо. Но мне нужна и одна, и другая, я гонюсь за двумя зайцами и, по глупой пословице, я должен не поймать ни одного. Но это вздор!

И у Павла Николаевича созрел план, по которому он смело надеялся закрепить за собою Ларису еще крепче, чем Глафиру Васильевну, и был вполне уверен, что ни Бодррстина и никто на свете этого плана не проникнут.

Таким образом у нкго предприятие нагромождалось на предприятие, и дух его кипел и волновался. Надо было помирить петербургские долги; упрочить здесь за собою ремутацию человека, крайне интересного и страшного; добыть большие деньги, сживя со света Бодростина и женившись на его вдове, и закабалить себе Ларису так, чтобы она была ему до гроба крепка, крепче всяких законных уз. Всего этого он надеялся достигнуть без риска и опасностей. На долги он выслал проценты и был уверен, что Кишенский и его расчетливая подруга не станут на него налегать ввиду заяснившейся для него возможности поправиться и расплатиться; губернское общество он уже успел собою заинтересовать без малейшего труда и даже сам нередко дивовался своему успеху. Еще недавно ненавидевший его втайне Ропшин позвал его на именинный вечер, где был весь сок губернской молодежи, и Горданос, войдя, едва кивнул всем головой, и тотчас же, отведя на два шага в сторону хозяина, сказал ему почти вслух: "Однако же какая сволочь у вас, мой милый Ропшин". Хозяин сконфузился, гости присмирели; потом выходка эта с хохотом была разнесена по городу. Добыть большие деньги Горданов давно знал каким образом: дело это стояло за сорока тысячами, которые нужны были для расчета с долгами и начала имллионной операции; надо было только освободить от мужа Бодростину и жениться на ней, но из этих двух дел последнее несомненно устраивалось само собою, как только устроилось бы первое. Горданов в этом был уверен,

Бодростина говорила правду, что у него была своя каторжная совесть: у него даже был свой каторжный point d honneur, не дозволявший ему сомневаться в существовании такой совести в Глафире Васильевне, женщине умной, которую он, как ему казалось, знал в совершенстве. Затем оставалось прикрепить к себе Ларису. Это дело было нелегкое: жениться на Ларисе, повторим еще раз, Горданов не думал, а любовницей его она не могла быть по своему гордому характеру. Он очень просто и ясно предвидел с ее стороны такую логику: если он меня любит - пусть на мне женится, если же не хочет жениться, значит не любит. Притом же около Ларисы стояли Синтянины, Форова, Подозеров, все эти люди не могли благоприятствовать планам Горданова. Еще он мог, может быть, увлечь Ларису, но рисковал не удержать ее надолго в своей власти. Могла настать минута разочарования, а Горданов был дальнозорок; он хорел, чтобы Лариса была неотдалима от него нигде, ни при каких обстоятельствах, не исключая даже тех, при которых закон освобождает жену от следования за мужпм. Но понятно, что все эти сложные планы требовали времени, и Горданов, сделавшись снова вхож в дом Боодростиных, в удодную минуту сказал Глафире, что он не истратил одной минуты даром, но что при всем этом ему еще нужно много времени.

- Не торопи меня, - говорил он ей, - дай мне год времени, год - не век, и я тебе за то ручаюсь, что к концу этого года ты будешь и свободна, и богата.

- Но завещание написано!

- Оставь ты эти письмена.

Глафира Васильевна сама знала, что нужно время, нужно оно было не для нее, а для Павла Николаевича, который хотел действовать осторожно и, раздув огонь, собрать жар чужими руками. На это и был здесь Висленев.

В таком положении находились дела, когда Михаил Андреевич Бодростин, рассорясь с Подозеровым, ввел к себе снова в дом Горданова и, пленясь его умом, его предприимчивостью и сообразительностью, вдруг задумал ехать в Москву и оттуда в Петербург, чтоб уладить кое-что по земству и вступить в большие компанейские торговые дела, к которым его тянуло и которых так опасалась Глафира Васильевна. При этом кстати Бодростин вез в Москву и духовное завещание, с тем чтобы положить его на хранение в опекунский совет. Бодростину сопутствовали в его поездке: его наследник племянник, улан Владимир Кюлевейн и секретарь Ропшин. День отъезда был назначен. Молодой, рослый камердинер Михаила Андреевича и два лакея укладывали чемоданы и несессеры. Ропшин, вместе с самим Бодростиным собирал в кабинете дорожный портфель. Дело было после обеда пред вечерним чаем: осталось провести дома последний прощальный вечер и завтра ехать.

- Побай мне завещание! - спросил, сидя за столом, Бодростин у стоявшего с другой стороны стола Ропшиа.

Секретарь порылся и поднес лист, исписанный красивым французским почерком Михаила Андреевича.

Бодростин пробежал несколько строк этого документа, взглянул на свидетельские подписм Подозерова и Ропшина и сказал:

- Не худо бы сюда еще одну подпись священника.

- Как вам угодно, - отвечал Ропшин.

- Но, впрочем, кажется, довольно по закону и двух.

- Совершенно довольнр и, вдобавок, завещание писано вашею собственною рукой и, вероятно, самим вами будет подано на хранение?

- А разумеется, самим.

- В таком случае оно боее чем гарантировано от всяких оспориваний.

- Ты прав, нечего тут вмешивать попов: еще все разблаговестят. Ты ведь, конечно, никому ни звука не подал.

- Можете ли вы в этом сомневаться, - отвечал, краснея, Ропшин.

- Я, брат, всем верю и во всех сомневаюсь.

- Я не знаю, как господин Подозеров, - начал было Ропшин, но Бодростин перебил его:

- Ну в Подозерове-то я не сомневаюсь.

Ропшин еще покраснел, так что багрец пробил сквозь его жиденькие, тщательно причесанные чухонские бакенбарды, но Бодростин, укладывавший в это время бумагу в конверт, н
Страница 26 из 78 Следующая страница