Н.С.Лесков. На ножах. Страница 28

ладеновича.

Водопьянов был одет очень хорошо, даже немножко щеголевато для деревни, держался скромно, но развязно и с самоуверенностью, но черные огненные глаза его вместе с непостижимою бледностию щек делали его и с виду человеком, выходящим из ряду вон.

Глафира Васильевна встретила его очень радушно, отрекомендовала его своим гостям и назвала ему гостей. Водопьянов изо всех трех знал одну Ларису, но, подав всем руку и обменясшись приветствиями с последним по очереди, Висленевым, сказал:

- Вас зовут Иосаф, очень редкое имя. Впрочем ,все имена прекрасны, но не сообщают человеку своего значения.

- Это хорошо или дурн?о - заговорила с ним Бодростина.

- Ни то, ни другое: человек значит только то, что он значит, все остальное к нему не пристает. Я сегодня целый день мучусь, заставляя мою память сказать мне имя того немого, который в одну из персских войн заговорил, когда его отцу угрожала опасность. Еду мимо вас и вздумал...

- Что у нас об этом знают?

- Да! Я думаю, здесь непременно есть люди, которые должны это знать.

- Господа! - обратилась с вопросом Бодростина. Все молчали.

- Я каюсь в моем невежестве, - продолжала она, - я не знаю ни этого факта, ни этого имени.

- Факт несомненен, - утвердил Водопьянов.

- Он есть в истории: это было в одну из войн Кира, мне помнится, - заметил Горданов.

- Ах, вам это помнится! Я очень рад, очень рад, что вы это помните. Не правда ли, странный случай? Мне один медик говорил, что это совсем невозможно, почему же? не правда ли?

- Не знаю, как вам ответить: почему?

- Да; это смешно, в каком младенчестве еще естественные науки. Я предлагал препию тому, кто скажет, почему петух в полночь поет; никто до сих пор не взял ее. Поэтому я верю, что немой мог заговорить. В природе все возможно!

- Но возможно, чтобы курица ходила по улице, но чтобы улица ходила по курице, это невозможно!

- Кто знает? А как вы полагаете: возможно ли, чтобы щука выскочила сама из реки, вспрыгнула человеку в рот и задушила его?

- Не думаю.

- А между тем в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, двадцать третьего июля, на Днепре, под Киевом, щука выпрыгнула из воды, воткнулась в рот хохлу, который плевал в реку, и пока ее вытащили, бедняк задохнулся. И следствие было, и в газетах писали. Что? - отнесся он и, не дождавшись ответа, продолжал: - Ужасны странности природы, и нам, докуда мы сидим в этом кожаном футляре, нельзя никак утвердительно говорить, что вощможно и что невозможно. У меня есть сильнодействующее средство от зубной боли, мне дал его в Выборге один швед, когда я ездил туда искать комнату, где Державин дописал две последние строфы оды "Бог", то есть: "В безмерной радости теряться и благодарны слезы лить..." Я хотел видеть эти стены, но не нашел комнаты: у нас этим не дорожат... Да; но я говорю о лекарстве. Это сильрое средство уничтожает нерв, и его можно капнуть только на нижний зуб, а для верхнего считалось невозможным, но я взял одну бабу, у которой болел верхний зуб, обвязал ей ноги платком и поставил ее в углу кверху ногами и капнул, и она потом меня благословляла. Я сообщал этот способ в газеты, - не печатают, тоже, говорят, "невозможно". В наших понятиях невозможное смешано с тем, что мы считаем невозможным. Есть люди, которые уверены, что человек есть кожаный мешок, а им, однако, кажктся невозможным допустить, что даровитый человек, царствовавший в России под именем Димитрия, был совсем не Лжедимитрий, хотя кожаный мешок был похож как две капли воды.

- Вы, кажется, к Лжедимитрию неравнодушны? - молвила Бодростина.

- Да; бедный дух до сей поры беспокоится такою клеветой. Бодростина переглянулась сгостями.

- Он кто ж такой?

- Когда он был духом, он не хотел этого ясно сказать, тепеерь же он опять воплощен, - отвечал спокойно Водопьянов.

- Вы не скрываете, что вы спирит? - отнесся к нему Висленев.

- Нет, не скрываю, для чего ж скрывать?

- Я тоже не скрываю, что не верю в спиритизм.

- Вы прекрасно делаете, но вы ведь спиритизма не знаете.

- Положим; но я знаю то, что в нкм есть смешного: его таинственная сторона. Вы верите в переселение душ?

- Да, в перевоплощение духа.

- И в чудеса?

- Да, если чудесами называть все то, чего мы не научились еще понимать, или не можем понимать по несовершенству нашего понимательного аппарата.

- А чему вы приписываете его несовершенства?

- Природе этой плохой планеты. Плохая планета, очень плохая, но что делать: надо потерпеть, на это была, конечно, высшая воля.

- Вы, стало быть, из недовольных миром?

- Как вечный житель лучших сфер, я, разумеется, не могу восхищаться темницей, но, зная, что я по заслугам посажен в карцер, я не ропщу.

- И вы видали сами чудеса? - тихо вопросила его Лариса.

- О, очень много!

- Какие, например? Не можете ли вы нам что-нибудь рассказать?

- Могу охотно: я видел более всего нежданные победы духа злобы над чувствами добрейших смертных.

- Но тут ничего нет чудесного.

- Вы думаете?

- Да.

- О, ошибаетесь! Зло так гадко и противно, что дух не мог бы сам идти его путем, если бы не вел его сильнейший и здейший.

- Нет, вы скаите видимое чудо.

- Я видел Русь расшатанную, неученую, неопытную и неискусную, преданную ученьям злым и коварным, и устоявшую!

- Ну, что это опять за чудо?

- Каких же вы желаете чудес?

- Видимых воочию, слышимых, ощущаемых.

- О, им числа нет: они и в Библии, и в сказаниях, в семейных хрониках, и всюду, где хотите. Если это вас интересует, в английской литературе есть очень хорошая книжка Кроу, прочтите.

- Но вы сами ничего не видали, не слышали, не обоняли и не осязали?

- Видел, слышал, обонял и осязал.

- Скажите, что?

- Я в детстве видал много светлых бабочек зимой.

- Галлюцинация! - воскликнул Висленев.

- Ну, понятно, - поддержал Горданов.

- Это в пору детства; нет, вч скажите, не видали ли вы чего-нибудь в зрелые годы? - спросила Лариса.

- И, главное, чего-нибудь страшного, - добавила Бодростина.

- Да, видел-с, видел; я видел, золотой пух и огнненый летали в воздухе, видел, как раз ченная туча упала в крапиву.

- Это все не страшно.

- Я видел... видел на хромом зайце ехал бородатый старик без макушки, шибко, шибко, шибко, оставил свою гору, оставил чужую, оставил сорочью гору, оставил снежную и переехал за ледяную, и тут сидел другой старик с белою бородой и сшивал ремнями дорогу, а с месяца свет ему капал в железный кувшин.

- Это нелепости! - заетила Бодростина. - Скажите что-нибудь попроще.

- Проще? Это все просто. Я спал пред окном в Москве, и в пуке лунного луча ко мне сходил мой брат, который был в то время на Кавказе. Я встал и записал тот час, и это был...

- Конечно, час его кончины, - перебил Висленев.

- Да, вы именно отгадали: он в этот час умер.

- Это всегда так говорят.

- Но что вы слышали? - добивалась Лара, которой Водопьянов отвечал охотнее всех прочих.

- Я слышу много, много, много.

- И, винновата, вы и слышите все в таком же бестолковом роде, как видите, - отвечала Бодростина.

- А? Да, да, да, все так. Вода спит слышно. Ходит некто, кто сам с собою говорит, говоря, в ладоши хлопает и, хлопая, пляшет, а за ним идет говорящее, хлопающее и пляшущее. Все речистые глупцы и все умники бещ рассудка идут на место, о которое скользят ноги. Я слышу, скользят, но у меня медвежье ухо.

Он покачал свое густо обросшее волосами ухо и добавил:

- Мне не дано слышать ясно, но Гоголь слышал час своей смерти.

- Гоголь ведь, как известно, помешался пред смертью, - заметил Горданов.

Водопьянов улыбнулся.

- Вам это известно, что он помешался?

- Говорят.

- Однако все сбылось так, как он слышал.

- Случай.

- Но этим слусаям числа нет. Иезекииль с Исаией пророком слышали, когда придет Христово царство.

- Оно же пришло: мы христиане.

- Нет, нет, ттгда "все раскуют мечи на орала и копья на серпы". Нет, это не пришло еще.

- И не придет.

- Придет, придет, придет, люди станут умнее и будут добрее, и это придет.

- А что вы обоняли?

- Я обоняю... даже здесь теперь заапах свежераспиленной сосны...

- Какие вздоры! Это я купаюсь в смоляном экстракте, - отвечала Бодростина, и, приближая к его лицу свою руку, добавила: - Понюхайте, не это ли?

- Нет, я слышу запах новых досок, их где-то стругают.

- Что за гиль! Гроб готовят, что ли? Нет, мы вам чудо гораздо получше расскажем, - воскликнула она и рассказала о странном и непонятном появлении ее мужа в распоронном мундиире. - Скажите-ка, что это может значить?

- Надо молиться о нем.

- О чем же молиться? Ведь смерть по-вашему - блаженство.

- Да, смерти нет, нет Бога мертвых, нет и смерти, есть только Бог живых.

- Простите, я позабыла, что вы бессмертны.

- Как все с предвечного начала: "Я раб, я царь, я червь, я Бог".

- Каково! - воскликнула Бодростина, обращаясь к гостям, и затем добавила: - Allez droit devant vous, cher {Продолжайте дальше, дорогой (фр.).} Светозар Владенович, мы не устанем вас слушать!

Водопьянов промолчал.

Бодростина подумала, не оскорбился ли он, и спросила его об этом, но Сумасшедший Бедуин отвечал, что его обидеть невозможно, - всякий, обижая другого, - обижает себя и деморализуется.

- Ну, прочь мораль! Я не моральна! Скажите-ка нам что-нибудь о переходе душ. Мне очень нравится ваша теория внесения в жизнь готовых способностей, и я ее часто припоминаю: мне часто кажется, что во мне шевелится что-то чужое, но только вовсе не лестное, - добавила она с улыбкой к гостям. - Не была ли я, Светозар Владенович, Аспазией или Фриной, во мне прегадкие инстинкты.

- Что вы за вздоры говорите? - воскликнул слегка шокированный Висленев и, вставши, начал ходить.

Но Водопььянов отвечал Бодростиной, что все это очень возможно и что он сам был вор и безжалостный злодей.

- Во мне тоже, - отвевал он, - нет нимало врожденного добра.

- А между тем ведь вы добряк.

- Нет; я очень зол, но не хочу быть злым, - мне это стоило работы.

- А вы, конечно, знаете таких, которые перевоплощаются из честных душ и все честнеют?

- Да, я знаю один такой дух.

- Скажите, скажите о нем, - кто это такой?

- Его здесь звали на земле дон Цезарь де Базан.

- Испанский дворянин! - воскликнули все, не исключая лениво дремавшего Горданова.

- Да; он был испанский дворянин, и он сделал это слово кличкой. Вы помните его, разумеется, по театральной пьесе.

- Да; помним, помним; благороден, беден, горд и честен.

- И ко всему тшму изрядно глуп, - подсказал Висленев.

- Оставим, господа, кому он чем кажется. Пусть лучше Светозар Владенович расскажет нам, как испанский дворянин переселялся и в ком он жил.

- Он жил в студенте Спиридонове, который в свою очередь жил в Москве в маленьком переулке возле Цветного бульвара. По крайней мере я там его узнал.

- И пусть отсюда ваш рассказ начнется уже без перерыва.

- Рассказывать я должен, начиная с дней давних.

- Мы слушаем. Я люблю всякий мистический бред, - заключила Бодросринп, обращаясь к гостфм. - В нем есть очень приятная сторона: он молодит нас, переносит на минуту в детство. Сидишь, слушаешь, не веришь и между тем невольно ноги под себя подбираешь.

Водопьянов начал.



Глава пятая. Рассказ Водопьянова



- Студент Спиридонов, по множеству пороков, был неспособен к семейной жизни, а между тем он был женат, и женат по собственному побуждению и

против своей воли, и с этих пор...

- Позвольте! с этих пор, конечно, не начнется бестолковщина?

- Зачем же? и с этих пор в студенте Спиридонове сказался его хозяин, но, впрочем, его надо было бы узнать гораздо прежде. Спиридонов мне раз все рассказал и сам над собой смеялся, хотя в его словах не было никакого смеха. Испанский дворянин ему являлся много раз.

- И въявь?

- Конечно, въявь, и в старом своем виде: с безвременною сединой в черных кудрях, с беспечнейшим лицом, отмеченным печатью доброты и кротости, с глазами пылкими, но кроткими, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, и с тонкою длинною шпагой в протеитых ножнах. Являлся так, как Спиридонов видел его на балаганной сцене, когда ярмарочная группа давала свои представления.

- Ну, слава Богу, - это обещает, кажется, быть интересным, и если история эта не кончится в пяти словах, то надо приказать дать свечу, чтобы после нас не прерывали.

- История довольно велика, - ответил Водопьянов.

Бодростина пшзвонила и велела дать огонь, хоть на дворе едва лишь смеркалось. Когда люди поставили лампы и вышли, спустя шторы у окон, Водопьянов продолжал:

- У студента Спиридонова был отец, - бедняк, каких немало на этой планете, где такая бездна потребностей; но ему, наконец, улыбнулось счастие. Он служил в гусарах на счет богатой тетки, - это, конечно, не особенно честно, но она этого хотела, и он это делал для поддержания ее фамильной гордости. Он, говорят, был красив: я его не видал, - когда я познакомился с его сыном, его уже не было на этом свете. В него влюбилась красавица помещица одного села, где он стоял. Она была богата, молод, и год как овдовела после мужа-старика, которому ее продали ради выгод и который безумно ревновал ее ко всем. Вдоса, хотя имела детей, пошла за Спиридонова. Ее прокляли. За что и почему, - не знаю, но проклял ее родной отец, а за ним и мать. Потом ее, бедняжку, начали клясть все родные. По общему мнению, она была не вправе ни любить, ни называть супругом кого любила, но она все-таки вышла замуж и родила моего приятеля, студента Спиридонова, и потом жила пять лет и хворала. Спиридонов говорил, что его мать с отцом жили душа в душу, отец его боготворил жену, но, несмотря на то, она сохла и хирела. Отец его тоже часто был смущен и угрюм. Спиридонов тогда не знал, чему это приписывать, жили они довольно уединенно в городе, куда однажды заехали ярмарочные актеры...

- И дали здеаь "Испанского Дворянина"? - подсказала Бодростина.

- Вы отгадали: актеры объявили, что они сыграют здесь "Испанского Дворяоина". Мать Спиридонова, желая развлечь и позабавить сына, взяла ложу и повезла его в театр. И вот в то время, когда дон Цезарь ед Базан в отчаянной беде воскликнул: "Пусть гибнет все, кроме моей чести и счастья женщины!" и театр зарыдал и захлопал плохому актеру, который, однако, мог быть прекрасен, мать Спиридонова тоже заплакала, и сын...

- Тоже заплакал, - сострил Висленев.

- Нет, - отвечал, нимало этим не возмущаясь, Водопьянов, - сын не заплакал. Сын нечто почувствовал, и, сжав материны руки, шепнул ей: - пускай живет у нас бедняк, Испанчкий Дворянин.

- Прекрасно, дитя мое, - мы позовем его, пускай живет. И тем акт кончился, но дитя и завтра и послезавтра все докучало матери своею просьбой принять в дом бездомного Цезаря де Базана, и мать ему на это отвечала:

- Да, хорошо, дитя мое, он к нам придет, придет.

- И будет жить?

- И будет жить.

- Когда же, мама? Когда же он придет и будет жить у нас? - тосковало дитя. - А как же звать его? Я позову.

А дело было в сумерки, осенним вечером. Мать любовалась сыном и пшоутила:

- Нагнись, - говорит, - к печке и позови его через трубу - он будет сшышать.

Спиридонов прыгнул и крикнул:

- Дон Цезарь де Базан, идите сюда!

- Гу-гу-гу-иду! - загудело в трубе, так что мальчик в испуге отскочил. Но прошел день-другой, и он опять пристает: когда же?

- А вот теперь уж скоро: я за ним схожу и приведу его, - отвечала мать и вслед за тем умерла.

- Умерла? - воскликнула Лариса.

- Да; то есть ушла отсюда, переселилась, народ это прекрасно выражает словом "побывшилась на земле". Она кончила экзамен, и ее не стало.

- А что же Испанский Дворянин, которого она обещала прислать?

- О, она сдержала слово! Она его послала, вы это сейчас увидите. Дело было в том же малееньком городе на крещенские святки. Гроб с теоом матери стоял в нетопленной зале, у гроба горели свечи, и не было ни одного человека. Отец Спиридонова должен был выслать даже чтеца, потому что в смежной комнате собрались родные первого мужа покойной и укоряли Спиридонова в присвоении себе принадлежащих им достатков. Был час девятый. Мой друг, студент Спиридонов, тогда маленький мальчик, в черно траурной рубашке, при- шел к отцу, чтобы поцеловать его руку и взять на сон его благословение, но отец его был гневен и суров; он говорил с одушевлением ему: "Будь там", и указал ему вместо дверей в спальню - на двери в залу. Дитя вошло в холодную залу и, оробев при виде всеми брошенного гроба, припало в уголок мягкого дивана ближе к двери той гостиной, где шла обидная и тягостная сцена. Он мне от слтва и до слова повторял кипучие речи его отца; я их теперь забыл, но смысл их тот, что укоризны их самим им принесут позор; что он любил жену не состоянья ради, и что для одного того, чтобы их речи не возмущали покоя ее новой жизни, он отрекается от всего, что мог по ней наследовать, и он, и сын его, он отдает свое, что нажито его трудом при ней, и... Тут далее мой приятель не слышал ничего, кроме слитного гула, потому что внимание его отвлек очень странный предмет: сначала в отпертой передней послышался легкий шорох и мягкая неровная поступь, а затем в темной двери передней заколебалась и стала фигура ясная, определенная во всех чертах; лицо веселое и доброе с оттенком легкой грусти, в плаще из бархата, забывшего свой цвет, в широких шелковых панталонах, в огромных сапогах с раструбами из полинявшей желтой кожи и с широчайшею шляпою с пером, которое было изломано в стебле и, шевелясь, как будто перемигивало с бедностью, глядевшей из всех прорех одежды и из самых глаз незнакомца. Одним словом, это пришел...

- Пьяный святочный ряженый, - решил Висленев.

- Испанский Дворянин! - возразил строгим тоном Водопьянов. - Он плох был на ногах, но подошел к стояяшей у стены крышке гроба и осязал ее. Тщательно осязал, вот так.

И Сумасшедший Бедуин встал на ноги, расставио руки и, медленно обозначая ими определенное пространство на стене под портретом Бодростина, показал, как ощупывал гробовую крышку Испанский Дворянин.

- Потом он подошел к трупу и стал у изголовья гроба, и в это время вдруг отец Спиридонова вбежал, рыдая, в зал, упал пред гробом на колени и закричал: "О, кто же им ответит за тебя, что я тебя любил, а не твое богатство?" И тихий голос отвечал скромно: "Я".

- И это был Испанский Дворянин?

- Нет, пьяный святочный ряженый, - ответил почти гневно Водопьянов. - Взять его вон! Кто пустил сюда этого пьяного святочного ряженого? Неужели уж до того дошло, что и у ее гроба нет рачения и присмотра? Вон, вон выгнать сейчас этого пьяного ряженого! - кричал огорченный вдовец и рванулся к тому, но его не было.

- Удрал?

- Да; так все думали, и Спиридонов очень рассердился на слуг и стал; взыскивать, зачем так долго не запирают калитки.

- И выходит очень простая исторря, - сказал Висленев.

- Да простая и есть, только оказалось, что калитка была заперта, и отец, Спиридонова вернулся и вдруг увидал, что родные хотят проститься с покойницей.

- Нет! - закричал он, - нет, вы ее так обижали, что вам с нею не нужно прощаться! - и схватил крышу и хотел закрыть гроб, а крыша сделалась так легка, как будто ее кто-нибудь еще другой нес впереди, и сама упала на гроб, и мой приятель Саша Спиридонов видел, что Испанский Двлрянин вскочил и сел на крыше гроба.

- И только? Он это видле во сне и более ничего.

- Да, более ничего.

- Испанский Дворянин более не являлся?

- Да, в это время не являлся. После они очень бедно где-то жили в Москве, в холодном доме. Однажды, оставив сына с
Страница 28 из 78 Следующая страница