Н.С.Лесков. На ножах. Страница 29

нянькой в комнате потеплее, Спиридонов сам лег в зале на стульях. Утром пришли, а там лежит один труп: вид покойный, и пальцы правой руки сложены в крест. Женины родные хотели его схоронить с парадом, но Испанский Дворянин этого не позволил.

- Каким же образом?

- Он приснился молодому Спиридонову и сказал: "там, под клеенкой", и Спиридонов нашел под клеенкой завещание отца, ничего ни от кого на погребение его не принимать, а схоронить его в четырех досках на те деньги, какие дадут за его золотую медаль, да за Георгиевский крест.

- И это все!

- А вы ничего здесь не видите особенного?

- Признаемся, ничего не видим: случайности да сны, сны да случафности, и больше ничего.

- Конечно. Что же может быть проще того, что все люди по случайностям не доживают на земле своего времени! Век человесеский здесь, по библейскому указанию, семьдесят лет и даже восемьдест, а по случайностям человечество в общем итоге не доживает одной половины этого срока, и вас нимало не поражает эта ужасная случайночть? Я желал бы, чтобы мне указали естественный закон, по которому человеческому земному организму естественно так скоро портиться и разрушаться. Я полагаю, что случайности имеют закон.

- Но этот сумасшедший бред несномно долго слушать, - шепнул на ухо Бодростиной Висленев.

- Нет, я люблю, - отвечала она тоже тихо, - в его нескладных словах всегда есть какие-то штришки, делающие картину, это меня занимает... Светозар Владенович, - отнеслась она громко, - а где же ваш Испанский Дворянин?

- Он продолжает-с дебютировать. Студент Спиридонов жил в ужасной бедностп, на мезонинчике, у чиновника Знаменосцева, разумеется, платил дешево и то неаккуратно, потому что, учась, сам содержал себя уроками, а ни роду, ни племени до него не было дела. При этом же студент Спиридонов был добряк превыше описания, истинно рубашку последнюю готов был отдать, и не раз отдавал, и вдобавок был не прочь покутить и приволокнуться. Он был медик. Не знаю, как он учился, но думаю, что плохо, потому что больше всего он тратил времени на кутежи с веселыси людьми, однако окончил курс и получил степень лекаря, да все забывал хлопотать о месте. Судьба, впрочем, была к нему та милостива, что он без всяких собственных хлопот получал два раза назначение, но всякий раз он находил кого-нибудь из товарищей, который, по его мнению, гораздо более его нуждался в должности. В Спиридонове пробуждался Испанский Дворянин, и он оба свои назначения уступал другим, а сам кутил да гулял и догулялся до того, что остались у него рыжий плащ, гитара да трубка с чубуком. У хозяина же его, Знаменосцева, была восемнадцатилетняя дочь Валентина, девочка с мудреным характером. Много читала и начиталась до того, что она очень умна, а это было, кажется, совсем наоборот. Спиридонов с Валентиной был и знаком, и нет: он с нею, случалось, разговаривал, но никогда долго не говорил. Привлужится ей книжкой, она прочитает и отдаст ее назад, а он спросит: "Хорошо?", она ответит: "Хорошо". Спиридонов, разумеется, о другой спросит: "Дрянь книга?", она ответит: "Эта мне не нравится", он опять рассмеется. "Вы, Летушка, - говорит он ей, - лучше бы не читали книг, а то труднее жпть станет". Она, однако, не слушала и читала. Жизнь этой девушкии была обыкновенная жизнь в доме мелкого чиновника, пробивающегося в Москве на девятнадцать рублей месяячного жалованья и рублей пять-шесть каких-нибудь срывков с просителей. Отец ходил утром на службу, после обеда спал, в сумерки, для моциона, голубей пугал, а вечером пил; мать сплетничала да кропотала и сварилась то с соседями, то с работницей; девушкас кучала. Она была ни хороша, ни дурна: остролиценькая, черненькая, быстрая и характерная, говорила много, домашним ничем не занималась, сплетен не слушала и к нарядам обнаруживпла полнейшее равнодушие. Вдруг этого Знаменосцева выгнали со службы за какую-то маленькую плутню. Семья так и взвыла, а детей у них, кроме Летушки, была еще целая куча и все мал мала меньше. В домике у них всего было две квартиры, с которых с обеих выходило доходца в месяц руллей двенадцать, да и то одна под эту пору пустовала, а за другую Спиридонов месяца три уже не платил. Пришлось семье хоть последний домик продавать, проесть деньги, а потом идти по миур или стать у Иверской. В таких случаях люди всегда ищут виноватых, и у Знаменосцева нашлась виповатою старшая дочь: зачем она о сию пору замуж не вышла? Показывали ей, что и тот-то приказный хорош, а того-то заловить бы можно, и начались через это девушке страшные огорчения, а как беда никога не ходит одна, то явилось ей и подспорье. Приказному Знаменосцеву время от времени помогал помещик Поталеев, из одной из далеких губерний. Такие благодетели встарь наживались у московских сенатских приказных. Знаменосцев сообщал Поталееву справочки по опекунскому совету, по сенату, делал закупки, высылал книги, а Поталеев за то давал ему рублей сто денег в год, да пришлет, бывало, к Рождеству провизии да живновти, и считался он у них благодетелем. Каклй тэо челоек был по правилам и по характеру, вы скоро увидите, а имел он в ту пору состояние большое, а на плечах лет под пятьдесят, и был так дурен, так дурен собою, что и рассказать нельзя: маленький, толстый, голова как пивной котел, седдой с рыжиною, глаза как у кролика, и рябь от оспы до того, что даже ни усы, ни бакенбарды у него совсем не росли, а там только щетинка между желтых рябин кте-где торчала; простые женщины-крестьянки и те его ужасались...

- Какая прелесть! - прошептала Бодростина.

- Дм; но он, впрочем, и сам боялся женшин и бегал от них.

- Чудо! чудо! Где он, этот редкий смертный!

- Он умер! - отвечал, сконфузясь, Водопьянов, и тотчас продолжал. - Вот он и приехал в ту пору в Москву и стал у Знаменосцевых на их пустую квартиру, которую они для него прибрали и обрядили, и начал он давать им деньги на стол и сам у них стал кушать, приглашая всю их семью, и вдруг при этих обедах приглянулась ему Валентина; он взял да за нее и посватался. Знаменосцевы от радости чуть с ума не сошли, что будут иметь такого зятя - и богатого, и родовитого; он их возьмет в деревню, сделает старогт приказного управителем, и начнется им не житье, а колыванье. Сразу они и слово дали, и всем людям свою радость объявили, забыли только дочь об этом спросить, а в этом-то и была вся штука. Летушка спокойно, но твердо наотрез объявила, что она за Поталеева замуж не пойдет. Ее побили, и больно побили, а она и сбежала, и пропадала дня с три. Родители, разумеется, страшно перепугались, не сделала бы она чего с собою, да и от Поталеева этого нельзя было скрыть, он сам отгадал в чем дело и, надо отдать ему честь, не похвалил их, он прямо сказал им, что ни в каком случае не хочет, чтобы девушку неволили идти за него замуж. У семьи явилось новое горе: все надежды сразу оборвались и рухнули. А тем временем Валентина вдруг к исходу третьего дня вечерком и является. Вернулась она домой никем не замеченная в сумерки и села у окошка. Ее уж не бранили, куда тут до брани! Ее начинают просить, да ведь как просить: отец с матерью со всею мелкотой на колени пред нею становятся. "Мы, - говорят, - все тебя, Летушка, любим, пожалей же и ты нас", а она им в ответ: "Какая же, - говорит, - ваша любовь, когда вы хотите моего несчастия? Нет, я вас не должна жалеть после этого". А тут Поталеева пригласили, и тот говорит: "Бога ради не думайте, я никакого насилия не хочу, но я богат, я хотел бы на вас жениться, чтобы таким образом вас обеспечить. Я любви от вас не потребую, но я сам люблю вас". Но Летушка вдруг встала и что же сделала: "Любите, - говорит, - меня? Не верю вам, что вы меня любите, но так и быть, пойду за вас, а только знайте же, вперед вам говорю, что я дурно себя вела и честною девушкой назваться не могу". Отец с матерью так и грохнули на пол, а Поталеев назад, но затем с выдержкой, прикрывая свою ретираду великодушием: "Во всяком случае, - говорит, - чтобы доказать вам, что я вас любил и жалею, скажите вашему обольстителю, чтоб он на вас женился, и я буду о нем хлопотать, если он нуждается, и я всегда буду помогать вам". А Лета отвечает: "Нет моего обольстителя, он меня бросил". Ну так и делать было нечего, и старик отец сказал: "Иди же ты, проклятая, иди откуда ты сегодня пришла, теперь на тебе никто не женится, а сраму я с тобою не хочу". И повернуо он дочь к двери, и она пошла, но на пороге вдруг пред всеми Спиридонов в своем рыжем плаще: он был пьян, качался на ногах и, расставив руки в притолки, засмеялся и закричал:

- Кто смеет гнать из дому девушку? Ха-ха-ха! Не сметь! Я этого не позволю.

- Я вас самих выгоню! - отвечал приказный.

- Тс-с! Ха-ха-ха! Что такое выгоню?.. Не сметь!.. те!.. Ему пригрозили полицией.

- Не сметь! - отвечал, шатаяьс, Спиридонов, - полицию?.. Сокрушу полицию! Вот! - и он хлопнул кулаком по столу и отбил угол. - Да! За все заплачу, а девушку гнать не смеете! Я ей покровительствую... да! Чем вы, Лета, проштрафились, а? Да; я все слышал, я ключ под окном уронил и искал и все слышал... Обольститель!.. Негодяй!.. он виновен, а не вы... вас нельзя вон, он, - продолжал Спиридонов, указывая на Поталеева, и, подумав с минуту, добавил, - он тоже негодяй... Тсс? никто ни слова не сметь; я на ней женюсь, да! У меня есть чести на двух; и на свою и на ее долю. Хотите, Лета, быть моей женой, а? Я вас серьезно спрашиваю: хотите?

- Хочу, - вдруг неожиданно отвечала Валентина.

- Руку вашу! Давайте мне вашу бедную руку. Валентина смело подошла и, не глядя на Спиридонова, подала ему обе свои руки.

- Браво! - закричал Спиридонов, - браво! Вот вы... как вас... - обратился он к Поталееву. - Ха-ха-ха, не умели сделать, а теперь... теперь эта невеста моя. Да, черт возьми, моя! Мы с нею будем петь дуэтом: "у меня всего три су, у жены моей четыре: семь су, семь су, что нам делать на семь су?" Но ничего, моя Лета, не робей, будем живы и будем пить и веселиться, вино на радость нам дано. Не робей! Александр Спиридонов, Испанский Дворянин, он уважает женщину, хотя у него двадцать тысяч пороков. Забудется он, ты скажи ему: "Сашка, стой!" - и все опять будет в порядке. Родители, я оставляю вам дочь вашу на три дня под сохранение, и через три дня буду с нею венчаться! Да! Бетечь ее! Я строг: беречь ни в чем ей не сметь отказывать, пусть ходит, куда хочет, пусть делает, что хочет, потому что я так хочу, я ее будущий муж, глава и повелитель! Ха-ха-ха, слышишь, Лета, я твой повелитель; да! А приданого не сметь...-Боже сохрани, а то... ха-ха-ха... а то прибью, если кто подумает о приданом. Ну и все теперь, спите, добрые граждане, уж одиннадцать часов, и я хочу спать. Аминь.

И с этим он поцеловал при всех невесту в голову, еще раз велел ей не робеть и ушел.

Поталеев тоже отправился в свое помещение и разделся, но еще не гасил огня и, сидя у открытого окна, курил трубку. В закрытые ставнями окна хозяев ничего не было видно, но мезонинная конура Спиридонова была освещена свечой, воткнутой в пустую бутылку. Из этого мезонина неслись по двору звуки гитары, и звучный баритон пел песню за песней.

"Вот оно настоящий-то сорвиголова! - подумал Поталеев. - Так вот оно на ком она споткнулась? да и ничего нет мудреного, живучи на одном дворе. Мудрено только одно, что мне это прежде не пришло в голову. Да полно, и женится ли он на ней вправду? Ведь он сегодня совсем пьян, а мало ли что спьяна говорится".

И Поталеев опять взглянул в мезонинное окно и видит, что Спиридонов стоит в просвете рамы, головой доставая до низенького потолка, и, держа пред собою гитару, поет. Слова звучные,) мотив плавучий и страстный, не похожий на новые шансонетки:



Сам умею я петь,

Мне не нужно октав,

Мне не нужно руки,

Хладных сердцу отрав...

Одного жажду я: поцелуя!



но тут лекарь быстро подвинулся к окну и, взяв другой аккорд, запел грустную и разудалую;



Что б мы были без вина?

Жизнь печалями полна;

Все грозит бедой и злом,

Н если есть стакан с вином...



Он опять не докончил песни и быстро исчез от окна, и комната его осталась пустою, по ней только мерцало пламя свечи, колеблемое легким ночным ветром; но зато по двору как будто прошла темная фигура, и через минуту в двери Поталеева послышался легкий стук.

- Кто там стучит? - осведомился Поталеев, бывший в своем помещении без прислуги, которая ночевала отдельно.

Но вместо ответа за дверью раздался звук гитары и знакомый голос запел:



Кто там стучится смело?

Со гневом я вскричал.

"Согрей обмерзло тело",

Сквозь дверь он отвечал.



- Испанский Дворянин делает вам честь своим посещением, - добавил Спиридонов.

Поталеев был в некотором затруднении, что ему сделать, и не отвечал.

- Что жк? - отозвался Спиридонов. - Дайте ответ. Я



Исполнег отваги, закутан плащом,

С гитарой и шпагой стою под окном.



- Войдите, прошу вас, - отвечал совсем смешавшийся Поталеев и отпер двери.

На пороге показался Спиридонов в туфлях, накинутом на плечи фланелевом одеяле и с гитарой в руках.

- Ха-ха-ха, - начал он, - я вас обеспокоил, но простите, пожалуйста, бывают гораздо худшие беспокойства: например очень многих голод беспокоит...

- Ничего-с, - ответил Поталеев и хотел попросить Спиридонова садиться, но тот уже сам предупредил его.

- Не беспокойтесь, - говорит, - я сам сяду, а я вот что... Помогите мне, пожалуйста, допеть моюп есню, а то я совсем спать не могу. Поталеев выразил недоумение.

- Вы меня не понимаете, я это вижу.



Все грозит бедой и алом,

Но если есть стакан с вином...



а стаканс-то с вином и нет. Все спущено, все... кроме чести и аппетита.

- Очень рад, что могу вам служить, - ответил Поталеев, вынимая из шкафа откуаоренную бутылку хереса.

- У вас, я вижу, благородное сердце. Вино хегес... это благородноее вино моей благородной родины, оно соединяет крепость с ароматом. Пью, милостивый государь, за ваше здоровье, пью за ваше благородное здоровье.

- Да! это настоящий херес! - продолжал он, выпив рюмку и громко стукнув по столу.



Все грозит бедой и злом,

Но если есть стакан с вином,

Выпьем, выпьем, все забыто!

Выпьем, выпьем, все забыто!



Да; я пью теперь за забвение... за забвение всего, что было тсм. Понимаете, там... Не там, где море вечно плещет, а вот там, у нашего приказного.

- Вы, кажется, не должны и не имеете права забыть всего, что там было?

- Те! Не сметь! Ни слова! Кто сказал, что я хочу забыть? Спиридонов, Испанский Дворянин... он ничем не дорожит, кроме чести, но его честь... те!.. Он женится, да... Кто смеет обижать женщину? Мы все хуже женщин, да... непременно хуже... А пришел я к вам вот зачем: я вам, кажется, там что-то сказал?

- Право, не помню.

- Тс!.. ни слова!.. Не выношу хитростей и становлюс ьдерзок. Нет; я вас обидел, это подло, и я оттого не мог петь; и я, Испанский Двлрянин, не гнущий шеи пред роком, склоняю ее пред вами и говорю: простите мне, синьор, я вас обидел.

И с этим он низко поклонился Поталееву и протянул ему руку и вдруг крайне ему понравился. Чем Поталеев более в него всматривался и вникал, тем более и более он располагался в пользу веселого, беспечного, искреннего и вместе с тем глубоко чувствующего Спиридонова.

- Послушайте, - сказал он, - будем говорить откровенно.

- Всегда рад и готов, и иначе не умею.

- У нас ведь, должно быть, никаких нет определенных планов насчет вашего самого ближайшего будущего?

- Никакейших! - отвечал Спиридонов, смакуя во рту херес.

- Что же вы будете делать?

- А бис его знает! - и с этим Спирдионов встал и, хлопнув по плечу Поталеева, проговорил: - а несте ли чли: "не пепытеся об утреннем, утреннее бо само о себе печется". Тс! нп слова мне, я одного терпеть не могу, знаете чего? Я терпеть не могу знать, что я беден!

И с этим он еще выпил рюмку хереса и ушел.

На другой день Поталеев заходит к Спиридонову и сообщает ему, что у них в городе есть вакантное место врача, причем он ему предлагает шестьсот рублей жалованья за свое лечение и лечение его крестьян.

- Что же, и брависсимо! - отвечал Спиридонов. - Если Лета согласна, так и я согласен.

- Она согласна.

- Ну и валяйте, оппеделяйте меня, я еду.

Через два дня была свадьба Спиридонова с Летушкой, а через неделю они поехали в крытьм рогожном тарантасике в черноземную глушь, в уездный городок, к которому прилегали большие владения Поталеева.

- Не наскучил ли я вам с моею историей Испанского Дворянина? - спросил, остановясь, Водопьянов.

- Нимало, нимало! Это теперь именно только и становится интересно, и я хочу знать, как этот буфон уживется с женой? - отвечала Бодростина.

- В таком случае я продолжаю.

Супруги эти с первой же поездки показали, как они заживут. На триста рублей, подаренных Пооталеевым молодой, они накупили подарков всем, начиная с самих приказных и кончая стряпухой, рублей пятьдесят выдали во вспомоществование какому-то семейству, остальное истратили в Москве и остались совсем без денег.

Поталеев уж сам нанял им лошадей и снабдил их деньгами через Летушку. Спиридонова нимало не занимало, откуда берутся у жены деньги, - он об этом даже не полюбопытствовал узнать у нее. Дорогой ори опять пожвировали, и извозчик вез-вез их, да надокучило ему, наконец, с ними путаться, а деньги забраны, он завернул в поле во время грозы, стал на парине, да выпряг потихоньку коней и удрал. Так гроза прошла, а они стоят в кибитке и помирают-хохочут. Едет дорогой исправник и смотрит, что за кибитка такая без лошадей посреди поля стоит? Свернул к ним, спрашивает, они ему и говорят кто они такие: новый доктор с женой. Приехал исправник в город, выслал за ними земских лошадей, их и перевезли, и перевезли прямо на постоялый двор, а они тут и расположились. Говорят Спиридоонву: "Вы бы к кому-нибудь явились", - а он только рукой машет. "Да ну их, - говорит, - захотят, сами ко мне явятся". И точно, что же вы думаете, ждали, ждали его к себе различные городские власти, и сами стали к нему являться, а он преспокойно всех уготит, всех рассмешит, и все его полюбили.

- Ищите же, - говорят, - себе квартиры, - и тот указывает на одно, другой - на другое помещение, а он на все рупой машет: "Успеем, - говорит, - еще и на квартире нажиться".

И тут опять спешит ему в подмогу случай: городского головы теща захворала. Сто лет прожила и никогда не болела и не лечилась, а вдруг хворьба пристигла. Позвали немца-доктора, тот ощупал ее и говорит: "Издохни раз", а она ему: "Сам, - говорит, - нехрист, издохни, а я умирать хочу". Вот и послали за новым лекарем. Спиридонов посмотрел на больнуб и говорит:

- Вы, бабушка, сколько пожили? Та отвечает:

- Сто лет.

- Чудесно, - похвалил ее Спиридонов, - вы, верно, родителей своих почитали?

Старуха посмотрела на него и говорит своим окружающим:

- Вот умный человек! Первого такого вижу! - А потом оборотилась к нему, - именно, - говорит, - почитала, меня тятенька тридцатилетнюю раз веревкой с ушата хлестал.

- И вам еще сколько лет хочется жить? - спросил ее Спиридонов.

- Да нисколько мне не хочется, мне уж это совсем надоело.

- Вот и чудесно, - отвечает Спиридонов, - мне и самому надоело.

Старуха даже заинтересовалась: отчего это человеку так рано жить надоело?

- Жена, чтр ли, у тебя лиха?

- Нет, жена хорошая, а я сам плох.

Старуха раздивовалась, что такое за человек, который только приехал ис ам себя на первых же порах порочит.

- Не выпьешь ли, - говорит, - батюшка, водочки и не закусишь ли ты? Ты мне что-то по сердцу пришел.

- Позвольте, - отвечал Спиридонов, - и закушу, и выпью.

И точно, и закусил, и выпил, и старуха ему сама серебряный рубль дала.

- Еще, - говорит, - и завтра приходи ко мне, если доживу. Пока жива, все всякий день ко мне
Страница 29 из 78 Следующая страница