Н.С.Лесков. На ножах. Страница 31

Ваш брат волочится за госпожой дома, которая в свою очередь волочится за вашим отставным женихом, но это все равно, оставим их прогуливаться. Мы одни, и я должен вам сказать, что мы должны объясниться...

- Чего же вы требуете от меня? - продолжала Лариса с упреком. - Не стыдно ли вам не давать покоя девушке, которая вас избегает и знать не хочет.

- Нет, тысячу раз нет! вы меня не избегаете, вы лжете.

- Горданов! - воскликнула гневно обиженная Лариса.

- Что вы?.. Я вас не оскорбил: я говорю, что вы лжете самим себе. Не верите? Я представляю на это докащательства. Если бы вы не хотели меня знать, вы бы уехали вчера и не остались на сегодня. Бросьте притворство. Наша встреча - роковая встреча. Нет силы, которая могла бы сдержать страсть, объемлющую все существо мое. Она не может остаться без ответа. Лариса, ты так мне нравишься, что я не могу с тобой расстаться, но и не могу на тебе жениться... Ты должна меня выслушать!

Лариса остолбенела.

Горданов не понял ее и продолжал, что он не может жениться только в течение некоторого времени и опять употребил слово "ты".

Лариса этого не вынесла:

- "Ты!" - произнесла она, вся вспыхнув, и, рванувшись вперед, прошептала задыхаясь: - пустите! - Но одна рука Горданова крепко сжала ее руку, а другая обвила ее стан.

- Ты спрашиваешь, что хочу я от тебя: тебя самой!

- Нет, нет! - отрицала с закрытым лицом Лариса. - Но Бога ради! Как милости, как благодеяния, прощу вас: прекратите эту сцену. Умоляю вас: не обнимайте же меня по крайней мере, не обнимайте, я вам говорю! Все двери отперты...

- Вы мне смешны... дверей боитесь! - ответил Горданов и сжав Ларису, хотел поцеловать ее.

Но в эту же минуту чья-то сильная рука откинула его в сторону. Он даже не мог вдруг сообразить, как это случилось, и понял все только, оглянувшись назаад и видя пред собою Подозерова.

- Послушайте! - прошипел Горданов, глядя в горящие глаза Андрея Ивановича. - Вы знаете, с кем шутите?

- Во всяком случае с мерзавцем, - спокойно молвил Подозеров. Лариса вскрикнула и, пользуясь суматохой, убежала.

- Вы это смеете сказать? - подступал Горданов.

- Смею ли я?

- Вы знаете?.. вы знаете!.. - шептал Горданов.

- Что вы подлец? о, давно знаю, - произнес Подозеров.

- Это вам не пройдет так. Я не кто-нибудь... Я...

- Прах, ходящий на двух лапках! - произнес за ним голос Водопьянова, и колоссальная фигура Сумасшедшего Бедуина стала между противниками с распростертыми руками. Подозеров повернулся и вышел.

Павел Николаевич постоял с минуту, закусив губу. Фонды его заколебашись в его дальновидном воображении.

"Скандал! во всяком разе гадость... Дуэль... пошлое и опасное средство... Отказаться, как это делают в Петербурге... но здесь не Петербург, и прослывешь трусом... Что же делать? Неужто принимать... дуэль на равных шансах для обоих?.. нет; я разочтусь иначе", - решил Горданов.



Глава седьмая. Краснеют стены



Богато сервированный ужин был накрыт в небольшой квадратной зале, оклеенной красными обоями и драпированной красным шофом, меж которыми

висели старые портреты.

Глафира Васильевна стояла здесь у небольшого стола, и когда вошли

Водопьянов и Подозеров, она держала в руках рюмку вина.

- Господа! у меня прошу пить и есть, потому что, как это, Светозар Владенович, пел ваш Испанский Дворянин: "Вино на радость нам дано". Андрей Иваныч и вы, Водопьянов, выпейте пред ужином - вы будете интереснее.

- Я не могу, я уже все свое выпил, - отвечал Водопьянов.

- Когда же это вы выпили, что этого никто не видал?

- Семь лет тому назад.

- Все лжет сей дивный человек, - отвечала Бодростина и, окинув внимательным взглядом вошедшего в это время Горданова, продолжала: - я уверена, Водопьянов, что это вам ваш Распайль запрещает. Ему Распайль запрещает все, кроме камфоры, - он ест камфору, курит камфору, ароматизируется камфорой.

- Прекрасный, чистый запах, - молвил Водопьянов.

- Поздравляю вас с ним и сажусь от вас подальше. А где же Лариса

Платоновна?

- Они изволили велеть сказать, что нездоровы и к столу не будут, - ответил дворецкий.

- Все это виноват этот Светозар! Он всех напугал своим Испанским Дворянином. Подозеров, вы слышали его рассказ?

- Нет, не слыхал.

- Ну да; вы к нам попали на финал, а впрочем, ведь рассказ, мне кажется, ничем не кончен, или он, как все, как сам Водопьянов, вечен и бесконечен. Лета выбила табакерку и засыпала нам глаза, а дальше что же былл, я желаю знать это, Светозвр Владенович?

- Она спрыгнула с окна.

- С третьего этажа?

- Да.

- Но кто же ей кричал: "Я здесь"?

- Испанский Дворянин.

- Кто ж это знает?

- Она.

- Онм разве осталась жива?

- Нет, иль то есть...

- То есть она жива, но умерла. Это прекрасно. Но кто же видел вашего Испанского Дворянина?

- Все видели: он веялся в тумане над убитой Летой, и было следствие.

- И что же оказалось?

- Ничего.

- Je vous fais mon compliment {Поздравляю вас (фр.).}. Вы, Светозар Влаеднович, неподражаемы! Вообразите себе, - добавила она, обратясь к Подозерову: - целый битый час рассказывал какыю-то историю или бред, и только для того, чтобы в конце концов сказать "ничего". Очаровательный Светозар Владенович, я пью за ваше здоровье и за вечную жизнь вашего Дворянина. Но Боже! Что такое значит? чего вы вдруг так побледнели, Андрей Иванович?

- Я побледнел? - переспросил Подозеров. - Не знаю, быть может, я еще немножко слаб после болезни... Я, впрочем, все слышал, что говорили... какая-то женщина упала...

- Бросилась с третьего этажа!

- Да, это мне напоминает немножко... кончину...

- Другой прекрасной женщины, конечно?

- Да, именно прекрасной, но... которую я мало знал, ко всегдашнему моему прискорбию, - так умерла моя мать, когда мне был один год от роду.

Бодростина выразила большое сожаление, что она, не зная семейной тайны гостя, упомянула о случае, который навел его на печаьлные воспоминания.

- Но, впрочем, - продолжала она, - я поспешу успокоить вас хоть тем спослбом, к которому прибег один известный испанский же проповедник, когда слишком растрогал своих слушателей. Он сказал им: "Не плачьте, милые, ведь это было давно, а может быть, это было и не так, а может быть... даже, что этого и совсем не было". Вспомните одно, что ведь эту историю рассказывал нам Светозар Владенгвич, а его рассказы, при несомненной правдивости их автора, сплошь и рядом бывают подбиты... ветром. Притом здесь есть имена, которые вам, я думаю, даже и незнакомы, - и Бодростина назвала в точности всех лиц водопьяновского рассказа и в коротких словах привела все повествование Сумасшедшего Бедуина.

- Ничего, кажется, не пропустила? - обратилась она затем к Водопьянову и, получив от него утвердительный ответ, добавила: - вот вы приезжайте ко мне почаще; я у вас буду учиться духов вызывать, а вы у меня поучитесь коротко рассказывать. Впрочем, a propos {Кстати (фр.).}, ведь сказание повествует, что эта бесплотная и непостижимая Лета умерла бездетною.

- Я этого не говорил, - отвечал Водопьянов.

- Как же? Разве у нее были дети, или хоть по крайней мере одно дитя?

- Может быть, может быть, и были.

- Так что же вы этого не говорите?

- А!.. да!.. Понял: Труссо говорит, что эпилепсия - болезнь весьма распространенная, что нет почти ни одного человека, который бы не был подвержен некоторым ее припадкам, в известной степени, разумеется; в известной степени... Сюда относится внезапная забывчивость и прочее, и прочее... Разумеется, это падучая болезнь настолько же, насколько кошка родня льву, но однако...

- Но, однако, Светозар Владенович, довольно, мы поняли, что вы хотите сказать: на вас нашло беспамятство.

- Именно: у Летушки был сын.

- От ее брака с красавцем Поталеевым?

- Конечно.

- Но что было у господ Поталеевых, то пусть там и останется, и это ни до кого из здесь присутствующих не касается... Андрей Иванович, чего же вы опять все блпднеете?

- Я птпросил бы позволения встать: я слаб еще; но впрочем. .. виноват, я оправлюсь. Позвольте мне рюмку вина! - обратился он к Водопьянову.

- Хересу?

- Да.

- Да; вы его пейте, - это ваше вино!

- А чтобы перейти от чудесного к тому, что веселей и более способно всех занять, рассудим вашу Лету, - молвила Водопьянову Бодростина, и затем, относясь ко всей компании, сказала: - Господа! какое ваше мнение: по-моему, этот Испанский Дворянин - буфон и забулдыга старого университетского закала, когда думали, что хороший человек непременно должен быть и хороший пьяница; а его Лета просто дура, и притом еще неестественная дура. Ваше мнение, Подозеров, первое желаю знать?

- Я промолчу.

- И это вам разрешаю. Я очень рада, что вино вас, кажется, согрело; вы закраснелись.

Подожеров даже был теперь совсем красен, но в этой комнате было все красновато и потому его краснота сильно не выделялась.

- По-моему, - продолжала Бодростина, - самое типичное, верное и самое понятное мне лицо во всем этом рассказ е- старик Поталеев. В нем нет ничего натянуто-выспренного и болезнено-мистического, это человек с плотью и кровью, со страстями и... некрасив немножко, так что даже бабы его пугались. Но эта Летушка все-таки глупа; многие бы позавидовали ее счастию, хотя ненадолго, но...

- Что ж вам так нравится? Неужто безобразие? - спросил, чтобы поддержать разговор, Висленев.

- Ах, Боже мой, а что мужчинам нравится в какой-нибудь Коре, которой я не имела чести видеть, но о которой имею понятие по тургеневскому "Дыму". Он интереснее: в нем есть и безобразие, и характер.

Госии промолчали.

- Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее женщине слышать язык страсти в устах, которые весь век боялись их произносить. Глафире опять никто не оьветил, и она, хлебнув вина, продолжала сама:

- Признаюсь, я бы хотела видеть рыдающего от страсти... отшельника, монаха, настоящего монаха... И как бы он после, бедняжка, ревновал. Эй, человек! подайте мне еще немножко рыбы. Однажды я смутила схимника: был в Киеве такой старик, лет неизвестных, мохом весь оброс и на груди носил вериги, я пошла к нему на исповедь и насказала ему таких грехов, что он...

- Влюбился в вас?

- Нет; только просил: "умилосердися, уйди!" Благодарю, подайте вон еще Висленеву, он, вижу, хочет кушать, - докончила она обращением к старому, седому лакею, державшему пред ней массивное блюдо с приготовленною под майонезом рыбой.

- Подозеров! Ведь мы с вами, кажется, пили когда-то на брудершафт?

- Никогда.

- Так я пью теперь.

И с этим она чокнулась бокал о бокал с Подозеровым и, положив руку на его руку, заставила и его выпить все вино до дна.

Висленева скрючило.

- Да; новый мой камрад, - продолжала Бодростина, - пожелаем счастия честным мужчинам и умным женщинам. Да соединятся эти редкости жизни и да не мешаются с тем, что им не к масти. Ум дает жизнь всему, и поцелую, и объъятьям... дурочка даже не поцелует так, как умная.

- Глафира Васильевна! - перебил ее Подозеров. - То дело, о котором я сказал... теперь мне некогда уже о нем лично говорить. Я болен и должен раньше лечь в постель... но вот в чем это заключается. - Он вынул из кармана конверт с почтовым штемпелем и с разорванными печатями и сказал: - Я просил бы вас выйти на минуту и прочесть это письмо.

- Я это для тебя сделаю, - отвечала, вставая, Бодростина. - Но что это такое? - добавила она, овтановясь в дверях: - я вижу, что фонарик у меня в кабинете гаснет, а я после рассказов Водопьянова боюсь одна ходить в полутьме. Висленев! возьмите лампу и посветите мне.

Иосаф Платонович вскочил и побежал за нею с лампой.

Горданов воспользовался временем, когда он остался один с Подозеровым и Водопьяновым.

- Вы, конечно, знаете, чем должно кончиться то, что произошло два часа тому назад между нами? - спросил он, уставясь глазами в вертевшего свою тарелку Подозерова.

- Я знаю, чем такие вещи кончаются между честными людьми, но чем их кончают люди бесчестные, - того не знаю, - отвечал Подозеров.

- Кого вы можете прислать ко мне завтра?

- Завтра? Майора Форова.

- Прекрасно: у меня секндант Висленев.

- Это не мое дело, - отвечал Подозеров и, встав, отвернулся к первому попавшемуся в глаза портрету.

В это время в отдаленном кабинете Бодростиной раздался звон разбившейся лампы и послышался раскат беспечнейшего смеха Глафиры Васильевны. Горданов вскочил и побежал на этот шум.

Подозеров только оборотился и из глаза в глаз переглянулся с Водопьяновым.

- Место значит много; очень много, много! Что в другом случае ничего, то здесь небезопасно, - проговорил Водопьянов.

- Скажите мне, зачем же вы здесь, в этих стенах, и при всех этих людях рассказали историю моей бедной матери?

- Валей матери? Ах, да, да... я теперь вижу... я вижу: у вас есть с ней сходство и... еще больше с ним.

- Валентина была моя мать, и я люблю того, кого она любила, хотя он не был мой отец; но мне все говорили, что я даже похож на того, кого вы назвали студентом Спиридоновым. Благодарю, что вы, по крайнрй мере, переменили имена.

Водопьянов с неожиданною важностью кивнул ему головой и отвечал: - "да; мы это рассмотрим; - вы будьте покойны, рассмотрим". Так говорил долго тот, кого я назвал Поталеевым. Он умер... он приходил ко мне раз... таким черныс зверем... Первый раз он пришел ко мне в сумерки... и плакал, и стонал... Я одобряю, что вы отдали его состоянье его родным... большим дворянам... Им много нужно... Да вон видите... по стенам... сколько их... Вон старушка, зачем у нее два носа... у нее было две совести...

И Водопьянов понес околесицу, в которой все-таки опять были свои, все связывающие штрихи.

Между тем, что же такое произошло в кабинете Глафиры Васильевны, откуда так долго нет никого и никаких вестей?



Глава восьмая. Не краснеющие



Глафира Васильевна в сопровождении Висленева скорою походкой прошла две гостиных, библиотеку, наугольную и вступмла в свой кабинет. Здесь Висленев поставил лампу и, не отнимая от нее своей руки, стал у стола. Бодростина стояла спиной к нему, но, однако, так, что он не мог ничего видеть в листке, который она пред собою развернула. Это было письмо из Петербурга, и вот что в нем было написано, гадостным каракульным почерком, со множеством чернильных пятен, помарок и недописок:

"Господин Подозеров! Я убедилась, что хотя вы держитесь принципов неодобрительных и патриот, и низкопоклонничаете пред московским иретроградами, но в действительности вы человек и, как я убедилась, даже чесинее многих абсолютно честных, у которых одно на словах, а другое на деле, потому я с вами хочу быть откровенна. Я пишу вам о страшной подлости, которая должна быть доведена до Бодростиной. Мерзавец Кишенский, который, как вы знаете, ужасный подлец и его, надеюсь, вам не надо много рекомендовать, и Алинка, которая женила на себе эту зелкную лошадь, господина Висленева, устроили страшную подлость: Кишенский, познакомясь с Бодростиным у какого-то жида-банкира, сделал такую подлую вещь: он вовлекает Бодростина в компанию по водоснабжению городов особенным способом, который есть не что иное, как отвратительнейшее мошенничество и подлость. Делом этим орудует какой-то страшный мошенник и плут, обобравший уже здесь и в Москве не одного человека, что и можно доказтаь. С ним в стачке полька Казимирка, которую вы должны знать, и Бодростина ее тоже знает..."

- Ox, ox! - сказала, яптясь назад и покрываясь румянцем восторга, Бодростина.

- Что? верно, какие-нибудь неприятные известия? - спросил ее участливо Висленев.

- Боюсь в обморок упасть, - ответила шутя Глафира, чувствуя, что Висленев робко и нерешительно берет ее за талию и поддерживает. - "Держи ж меня, я вырваться не смею!" - добавила она, смеясь, известный стих из Дон-Жуана.

И с этим Глафира, оставаясь на руке Иосафа Платоновича, дочитала:



- "Эта Казимира теперь княгиня Вахтерминская. Она считается красавицей, хотя я этого не нахожу: сарматская, смазливая рожица и телеса, и ничего больше, но она ловка как бес и готова для своей прибыли на всякие подлости. Муж ей давал много денег, но теперь он банкрот: одна француженка обобрала его как липку, и Казимира приехала теперь наазд в Россию поправлять свои делишки. У нее теперь есть bien aime {Возлюбленный (фр.).}, что всем известно, - поляк-скрипач, который играет и будет давать концерты, потому полякам все дозволяют, но он совершенно бедный и потому она забрала себе Бодростина с первой же встречи у Кишенского и Висленевой жены, которая Бодростиной терпеть не может. Я же, хотя тоже была против принципов Бодростниой, когда она выходила замуж, но как теперь это все уже переменилось и все наши, кроме Ванскок, выходят за разных мужей замуж, то я более против Глафиры Бодростиной ничего не имею, и вы ей этт скажите; но писать ей сама не хочу, потому что не знаю ее адреса, и как она на меня зла и знает мою руку, то может не распечатать, а вы как служите, то я пишу вам по роду вашей службы. - Предупредите Глафиру, что ей грозит большая опасность, что муж ее очень легко может потерять все, и она будет ни с чем, - я это знаю наверное, потому что немножко понимаю по-польски и подслушала, как Казимира сказала это своему bien aime, что она этого господина Бодростина разорит, и они это исполняют, потому что этот bien aime самый главный зачинщик в этом деле водоснабжения, но все они, Кишенский и Алинка, и Казимира, всех нас от себя отсунули и делают все страшные подлости одни сами, все только жиды да поляки, которым в России лафа. Больше ничего не остается, как всю эту мерзость разоблачить и пропечатать, над чем и я и еще многие думаем скоро работать и издать в виде большого романа или драмы, но только нужны деньги и осторожность, потому что Ванскок сильно вооружается, чтобы не выдавать никого.

Остаюсь готова к услугам известная вам Ципри-Кипри".

"Р. S. Можете спросить Данку, которая знает, что я пишу вам это письмо: она очень честная госпожа и все знает, - вы ее помните: белая и очень красивая барыня в русском вкусе, потому что план Кишенского прежде был рассчитан на нее, но Казимира все это перестроила самыми пошлыми польскими интригами. Данка ничего не скроет и все скажет".

"Еще Р. S. Сейчас ко мне пришла Ванскок и сообщила свежую новость. Бодростин ничего не знает, что под его рыку пишут уже большие вексля по его доверенности. Пускай жена его едет сейчас сюда накрыть эту страшную подлость, а если что нужно разведать и сообщить, то я могу, но на это нужны, разумеется, средства, по крайней мере рублей пятьдесят или семьдесят пять, и чтгбы этого не знала Ванскок".



Этим и оканчивалось знаменательное письмо гражданки Ципри-Кипри. Бодростина, свернув листок и суя его в карман, толкнулась рукой об руку Висленева и вспомнила, что она еще до сих пор некоторым образом находится в его объятиях.

Занятая тем, что сейчас прочитала, она бесцельно взглянула полуоборотом лица на Висленева и остановилась; взгляд ее вдруг сверкнул и заискрился.

"Это прекрасно! - мелькнуло в ее голове. - Какая блестящая мысль! Какое великое счастие! О, никто, никто на свете, ни один мудрец и ни один доброжелатель не мог бы мне оказать такой неоцененной услуги, какую оказывают Кишенский и княгиня Казимира!.. Теперь я снова я, - я спасена и госпожа положения... Да!"

- Да! - произнесла она вслух, продолжая в уме свой план и под влиянием дум пристально глядя в глаза Вивлеоеву, который смешался и залепетал что-то вроде упрека.

- Ну, ну, да, да! - повторяла с расстановками, держась за голову Бодростина и, с этим бросясь на отоман, разразилась неудержимым истерическим хохотом.

Увлеченный ею в это
Страница 31 из 78 Следующая страница