Н.С.Лесков. На ножах. Страница 32

м движении, Висленеч здаел рукой за лампу и в комнате настала тьма, а черепки стекла зазвенели по полу. На эту сцену явился Горданов: он застал Бодростину, весело смеющуюся, на диване и Висленева, собирающего по полу черепки лампы.

- Что такое здесь у вас случилось?

- Это все он, все он! - отвечала сквозь смех Бодростина, показывая на Висленева.

- Я!.. я! При чем здесь я? - вскочил Иосаф Платонович.

- Вы?.. вы ни при чем! Идите в мою уборную и принесите оттуда лампу! Иосаф Платонович побежал исполнить приказание.

- Что это такое было у вас с Подозеровым? - спросила у Горданова Глафира, став пред ним, как только вышел за двери Висленев.

- Ровно ничего.

- Неправда, я кой-что слышала: у вас будет дуэль.

- Отнюдь нет.

- Отнюдь нет! Ага!

Висленев появился с лампой и вдвоем с Гордановым стал исправлять нарушенный на столе порядок, а Глафира Васильевна, не теряя минуты, вошла к себе в комнату и, достав из туалетного ящика две радужные ассигнации, подала их горничной, с приказанием отправить эти деньги завтра в Петербург, без всякого письма, по адресу, который Бодростина наскоро выписала из письма Ципри-Кипри.

- Затем, послушай, Настя, - добавила она, остановив девушку. - Ты в черном платье... это хорошо... Ночь очень темна?

- Не видно зги, сударыня, и тучится-с.

- Прекрасно, - сходи, пожалуйста, на мельницу... и... Ты знаешь, как пускают шлюз? Это легко.

- Попробую-с.



- Возьмись рукой за ручку на валу и поверни. Это совсем не трудно, и упусти заслонку по реке; или забрось ее в крапиву, а потом беги домой чрез березник... Понимаешь?

- Все будет сделано-с.

- И это нужно скоро.

- Сию же минуту иду-с.

- Беги, и платья черного нигде не поднимай, чтобы не сверкали белые юбки.

- Сударыня, ужели первый раз ходить?

- Ну да, иди же и все сделай.

И Бодростина из этой комнаты перешла к запертым дверям Ларисы.

- Прости меня, chere Глафира; я очень разнемоглась и была не в силах выйти к столу, - наччала Ларисв, открыв дверь Глафире Васильевне.

- Все знаю, знаю; но надо быть девушкой, а не ребенком: ты понимаешь, что может случиться?

- Дуэль?

- А конечно!

- Но, Боже, что я могу сделать?

- Прежде всего не ломать руки, а обтереть лицо водой и выйти. Одно твое появление его немножко успокоит.

- Кого его?

- Его, кого ты хочешь.

- Но я ведь не могу идти, Глафира.

- Ты должна.

- Помилуй, я шатаюсь на ногах.

- Я поддержу.

И Глафира Васильевна еще привела несколько доказательств, убедивших

Ларису в том, что она должна преодолеть себя и выйти вниз к гостям.

Лара подумала и стала обтирать заплаканное лицо, сначала водой, а потом пудрой, между тем как Бодростина, поджидая ее, ходила вае это время взад и вперед по ее комнате; и наконец проговорилв:

- Ax, красота, красота, сколько из-за нее делается безобразия!

- Я проклинаю ее..., мою красоту, - отвечала, наскоро вытираясь пред зеркалом, Лариса.

- Проклинай или благословляй, это все равно; она снаружи и внушает чувство.

- Чувство! Глафира, разве же это чувство?

- Любовь!.. А это что же такое, как не чувство? Страсть, "влеченье, род недуга".

- Любовь! так ты это даже называешь любовью! Нет; это не любовь, а разве зверство.

- Мужчины всегда так:-что наше, то нам не нужно, а что оспорено, за то сейчас и в драку. Однако идем к ним, Лара!

- Идем; я готова, но, - добавила она на ходу, держась за руку Бодростиной: - я все-таки того мнения, что есть на свете люди, которые относятся иначе...

- То есть как это иначе?

- Я не могу сказать как... но иначе!

- "Эх ты бедный, бедный межеумок! - думала Бодростина. - Ей в руки дается нр человек, а клад: с душой, с умом и с преданностью, а ей нужно она сама не знает чего.Н ет; на этот счет стрижки были вас умнее. А впрочем, это прекрасно: пусть ее занята Гордановым... Не может же он на ней жениться... А если?.. Да нет, не может!"

В это время они дошли до дверей портретной, и Бодростина, представив гостям Ларису, сказала, что вместо исчезнувшей лампы является живой, всеосвежающий свет.

- Светильник без масла долго не горит? - спросила она шепотом Подозерова, садясь возле него на свое прежнее место. Советую помнить, что я сказала: и в поцелуях, и в объятиях ум имеет великое значение! А теперь, господа, - добавила она громко, - пьем за здоровье того, кто за кого хочет, и простите за плохой ужин, каким я вас накормила.

Стол кончился: и Горданов тотчас же исчез. Бодростина зорко посмотрела ему вслед и велелп человеку подать на балкон садовую свечу.

- Немножко нужно освежиться. Ночь темная, но тепла и ароматна... Ею надо пользоваться, скоро уже завоет вьюга и польют дожди. Подозеров стал прощаться.

- Постойте же; сейчас вам запрягут карету.

- Нет, Бога ради, не нужно: я люблю ходить пешком: здесь так близко, я скоро хожу.

Но Бодростина так твердо настояла на своему что Подозеров должен был согласиться и остался ждать кареты.

- А я в одну минуту возвращусь, - молвила она и ушла с балкона. Лариса, тотчас как только осталась одна с Подозеровым, взяла его за руку и шепнула:

- Бога ради, зовите меня с собою.

- Это неловко, - отвечал Подозеров.

- Но вы не знаете...

- Все знаю: вам не будет угрожать ничто, идите спать, заприте дверь и не вынимайте ключа, а завтра уезжайте. Идите же, идите!

- Ведь я не виновата...

- Верю, знаю; идите спать?

- Поверьте мне: все прошлое...

- Все прошлое не существует более, оно погребено и крест над ним поставлен. Я совладал с собою, не бойтесь за меня: я вылечен более не захвораю, но дружба моя навсегда последует за вами всюду.

- Погребено... - заговорила было Лариса, но не успела досказать, что хотела.

- Ах, Боже! что это такое? Вы слышите, вдруг хлынула вода! - воскликнула, вбегая в это время на балкон, Глафира Васильевна, и тотчас же послала людей на фабричную плотину, на которой уже замелькали огни и возле них показывались тени.

Человек доложил, что готова карета.

Подозеров простился; Лариса пошла к себе наверх, а Глафира Васильевна, открыв окно в зале, крикнула кучеру:

- На мост теперь идет вода, поезжай через плотину, там люди посветят. Лошади тррнулись, а Бодростина все не отходила от окна, докуда тень кареты не пробежала мимо светящихся на плотине фонарей.



Глава девятая. Под крылом у темной ночи



Проводив Подозерова, Глафира вернулась на балкон, где застала Водопьянова. Сумасшедший Бедуин теперь совсем не походил на самого себя: он был в старомодном плюшевом картузе, в камлотовой шинели с капюшоном, с камфорной сигареткой во рту и держал в руке большую золотую табакерку. Он махал ею и, делая беспрестанно прыжки на одном месте, весь трясся и бормотал.

Вид Сумасшедшего Бедуина и его кривлянья и беспокойство производили, посреди царствующей темной ночи, самое неприятное впечатление.

Как ни была занята Бодростина своими делами, но эта метаморфоза остановила на себе ее внимание, и она сказала:

- Что вы, Светозар Владенович, - какой странный!

- А?.. что?.. Да, странник... еду, еду, - заговорил он, еще шибче махая в воздухе своим капюшоном. - Скверная планета, скверная: вдруг холодно, вдруг холодно, ух жутко... жутко, жутко... крак! сломано! а другая женщина все поправит, поправит!

- Что это вы такое толкуете себе под нос? Какая другая женщина и что она поправит!

- Все, все... ей все легко. И-и-и-х! И-и-и-х! Прочь, прочь, прочь, вот я тебя табакеркой! Вот!.. - И он действительно замахнулся своей табакеркой и ударил ею несколько раз по своему капюшону, который в это время взвился и махал над его головой. - Видели вы? - заключил он, вдруг остановясь и обращаясь к Бодростиной.

- Что такое надо было видеть?

- А черную птицу с одним крылом? Опять! опять прочь!

И с этими словами Водопьянов опять замахал табакеркой, заскакал по лестнице, спусьился по ней и исчез.

Бодростина не обратила на это никакого внимания. Он уже надоел ей, и притом она была слишком занята своими мыслями и стояла около часа возле перил, пока по куртине вдоль акаций не мелькнула какая-то тень с ружьем в руке.

При появлении этой тени Глафира Васильевна тихо шмыгнула за дверь и оттуда произнесла свистящим шепотом:

- Прах на двух лапках!

Тень вздрогнула, остановилась и потом вдруг бросилась бегом вперед;

Бобростина же прошла ряд пустых комнат, взошла к себе в спальню, отпустила девушку и осталась одна.

Через полчаса ее не было и здесь, она уже стояла у двери комнаты Павла Николаевича, на противоположном конце дома.

- Поль, отопри! - настойчиво потребовала она, стукнув рукой в дверь.

- Я лег и погасил свечу, - отвечал дрожащим нервным голосом Горданов.

- Ничего, мне надо с тобой поговорить. Довольно сибаритничать: настало время за работу, - заговорила она, переступая порог, меж тем как Горданов зажег свечу и снова юркнул под одееяло. - Я получила важные вести.

И она рассказала ему содержание знакомого нам письма Ципри-Кипри.

- Ты должен ехать неедленно в Петербург.

- Это невозможно, меня там схватят.

- Что бы ни было, я тебя выручу.

- И что же я должен там делать?

- Способствовать всем плутням, но не допускать ничего крупного, а, главное, передать моего старика совсем в руки Казимиры. Ты едешь? Ты должен ехать. Я дам тебе денег. Иначе... ты свободен делать что хочешь.

- Хорошо, я поеду.

- И это лучше для тебя, потому что здесь так я вижу, начинаешь портиться и лезешь в омут.

- Я?

- Да, ты. Благодари меня, что твое ружье осталось сегодня заряженным.

- Ага! так это вот откуда ударил живоносный источрик?

- Ну да, а ты думал... Но что это такое. On frappe! {Ствчат! (фр.).} Дверь действительно немножко колыхалась.

- Кто там? - окликнула, вскочив, Бодростина. В эту же секунду дверь быстро отворилась и Глафира столкнубась лицом к лицу с Висленевым.

- Вот видите! - удивилась она.

- Я пришел сюда за спичкой, Глафира Васильеына, - пробормотал Висленев.

- Да, ты удивительно находчив, - заметил ему Горданов, - но дело в том, что вот тебе спички; бери их и отправляйся вон.

- Нет, ог пришел сюда довольно кстати: пусть он меня проводит отсюда назад.

И Бодростина поднялась и пошла впереди Висленева.

- Вы по какому же праву меня ревнуете? - спросила она вдруг, нахмурясь и остановясь с Иосафом в одной и зпустых комнат. - Чего вы на меня смотрите? Не хотите ли отказываться от этого? Можете, но это бкдет очень глупо? вы пришли, чтобы помешать мне видеться с Гордановым. Да?.. Но вот вам сказ: кто хочет быть любимым женщиной, тот прежде всего должен этого заслужить. А потом... вторая истина заключается в том, что всякая истинная любовь скромна!

- Но чем я не скромен? - молвил, сложив у груди руки, Висленев.

- Вы нескромны. Любить таким образом, как вы меня хотите любить, этак меня всякий полюбит, мне этого рода любовь надоела, и меня ею не возьмете. Понимаете вы, так ничего не возьмете! Хотите любить меня, любите так, как меня никто не любил. Это одно еще мне, может быть, не будет противно: сделайтесь тем, чем я хочу, чтобы вы были.

- Буду, буду. Буду чем вы хотите!

- Тогда и надейтесь.

- Но чем же мне быть?

- Это вам должно быть все равно: будьте тем, чем я захочу вас возле себя видеть. Теперь мне нравятся спириты.

- Вы шутите! Неужто же мне быть спиритом?

- Ага! еще "неужьо"! После таких слов решено: это условие, без которого ничто невозможно.

- Но это ведь... это будет не разумно-логичное требование,-а каприз. Бодростина отодвинулась шаг назад и, окинув Висленева с головы до ног сначала строгим, а потом насмешливым взглядом, сказала:

- А если б и так? Если б это и каприз? Так вы еще не знали, что такая женщина, как я, имеет право быть каппризною? Так вы, прежде чем что-либо между нами, уже укоряете меня в капризах? Прощайте!

- Нет, Бога ради... позвольте... я буду делать все, что вы хоотите.

- Да, конечно, вы должны делать все, что я хочу! Иначе за что же, за что я могу вам позволять надеяться на какое-нибудь мое внимание? Ну сами скажите: за что? что такое вы могли бы мне дать, чего сторицей не дал бы мне всякий другой? Вы сказали: "каприз". - Так знайте, что и то, что я с ваии здесь говорю, тоже каприз, и его сейчас не будет.

- Нет, Бога ради: я на все согласне.

Она молча взяла его за руку и потянула к себе, Иосаф поднял было лицо.

- Нет, нет, я вас целую пока за послушание в лоб, и только.

- Опять капр... Гм! гм!..

- А разумеется, каприз: неужели что-нибудь другое, - отвечала, уходя в дверь, Бодростина. - Но, - добавила она весело, остановясь на минуту на пороге: - женский Каприз бывает без границ, и кто этого не знает вовремя, у того женщины под носом запирают двери.

И с этим она исчезла; ключ щелкнул, и Висленев остался один в темноте.

Он подошел к запертой двери, с трудом ощупал замочную ручку и, пошевелив ее, назвал Глафиру, но собственный голос ему показался прегадким-гадким, надтреснутым и севшим, а из-за двери ни гласа, ни послушания. Глафира, очевидно, ушла далее, да и чего ей ждать?

Висленев вздохнул и, заложив назад руки, пошел тихими шагами в свою комнату.

"Все еще не везет, - размышлял он. - Вот, думал, здесь повезет, ан не везет. Не стар же еще я в самом деле! А? Конечно, не стар... Нет, это все коммунки, коммунки проклятые делают: наболтаешься там со стрижеными, вот за длинноволосых и взяться не умеешь! Надо вот что... надо пьвторить жизнь... Начну-ка я старинные романы читать, а то в самом деле у меня такие манеры, что даже неловко".

Между тем Бодростина, возвратившись в свою комнату, тоже не опочила, села и, начав писать, вдруг ахнула.

- А где же он? Где Водопьянов? Опять исчез! Но теперь ты, мой друг, не уйдешь. Нет, дела мои слагаются превосходно, и спиритизм мне должен срслужить свою службу.

"Светозар Владенович! - написаала она через минуту, - чем я более вдумываюсь, тем" и пр., и пр. Одним словом, она с обольстительною простотой открыла Водопьянову, какое влияние на нее имеет спиритская философия, и заключила, что, чувствуя неодолимое влечение к спиритизму, хочет так же откровенно, как он, назвать себя "спириткой".

Все это было сделано немножко грубо и аляповато, - совсем не по-бодростиновски, но стоило ли церемониться с Сумасшедшим Бедуином? Глафира и не церемонилась.

Запечатав это письмо, она отнесла его в комнату своей девушки, положила конверт на стол и велела завтра рано поутру отправить его к Водопьянову, а потом уснула с верой и убеждением, что для умного человека все на свете имеет свою выгодную сторону, все может послужить в пользу, даже и спиритизм, который как крайняя противоположность тех теорий, ради которых она утратила свою репутацию в глазах моралистов, должен возвратить ей эту репутацию с процентами и рекамбио.

Если Горданов с братией и Ципри-Кипри с сестрами давно не упускают слыть не тем, что они на самом деле, то почему же ей этим манкировать? Это было бы просто глупо!

И Глафире представилось ликование, какое будет в известных ей чопорных кружках, которые, несмотря на ее официальное положение, оставались для нее до сих пор закрытым небом, и она уснула, улыбаясь тому, как она вступит в это небо возвратившейся заблуждавшеюся овцой, и как потом... дойдет по этому же небу до своих земных целей.

- Я буду... жена, которой не посмеет даже и касаться подозрение! Я должна сознаться, что это довольно смешно и занимательно!

Лариса провела эту ночь без сна, сидя на своей постели. Утро в бодростинском доме началось поздно: уснувшая на рассвете Лариса проспала, Бодростина тоже, но зато ко вставанью последней ей готов был сюрприз, - ей был доставлен ответ Водопьянова на ее вчерашнее письмо, - ответ, вполне достойный Сумасшедшего Бедуина. Он весь заключался в следующем: "Бобчинский спросил: - можно называться? а Хлестаков отвечал: - пусть называется".

И более не было ничего, ни одного слова, ни подписи.

Бодростина с досадой бросила в ящик письмо и сошла вниз к мужикам, вся в черном, против своего обыкновения.

Между тем, пока дамы спали, а потом делали свой туалет, в сени мужской половины явился оборванный и босоногий крестьянский мальчонка и настойчиво требовал, чтобы длинный чужой барин вышел к кому-то за гуменник.

- Кто же его зовет туда? - добивались слуги.

- А барин с печатью на шляпе дал мне грош; на, говорит, бежи в хоромы и скажи, чтоб он сейчас вышел.

Слуги догадались, что дело идет о Вислееневе, и доложили епу об этом. Иосаф Платонович посоветовался с Гордановым и пошел по курьезному вызову на таинственное свидание.

За гуменником его ждал Форов.

- Здравствуйте-с, мы с вами должны уговориться, - начал майор, - Горданов с Подозеровым хотят стреляться, а мы секунданты, так вот мои условия: стреляться завтра, в пять часов утра, за городом, в Коральковском лесу, на горке. Стрелять разом, и при промахах с обеих сторон выстрел повторить. Что, вы против этого ничего?

- Я ничего, но я вообще против дуэли.

- Ну вы об этом статью пошлите, а теперь не ваше дело.

- А вы разве за дуэль?

- Да; я за дуэль, а то очень много подлецов разведется. Так извольте не забыть условия и затем имею честь...

Форов повернулся и ушел.

В доме Бодростиной, к удивлению, никто этого не узнал.

Горданов принял условия Форова и настрого запретил Висленеву выдавать это хоть одним намеком. Тот тотчас струсил.

Утро прошло скучно. Глафира Васильевна говорила о спиритизме и о том, что она Водопьянова уважает, гости зевали. Тотчас после обеда все собрались в горощ, но Лариса не хотела ехать в свой дом одна с братом и желала, чтоб ее отвезли на хутор к Синтяниной, где была Форова. Для исполнения этого ее желания Глафира Васильевна устроила переезд в город вроде partie de plaisir {Приятной прогулки (фр.).}; они поехали в двух экипажах: Лариса с Бодростиной, а Висленев с Гордановым.





Глава десятая. После скобеля топором



Увидав себя на дворе генеральши, Лариса в первый раз в жизни почувствовала тот сладостпый трепет сердца, который ощущается человеком при встрече с близкими людьми, после того как ему казалось, что он их теряет невозвратно.

Лариса кинулась на шею Александре Ивановне и много раз кряду ее поцеловала; так же точно она встретилась и с теткой Форовой, которая, однако, была с нею притворнр холодна и приняла ее ласки очень сухо.

Бодростина была всегда и везде легкой гостьей, никогда не заставлявшею хозяев заботиться о ней, чтоб ей было не скучно. У нее всегда и везде находились собеседники, она могла говорить с кем угодно: с честным человеком и с негодяем, с монажом и комедиантом, с дураком и с умным. Опыт и практические наблюдения убедили Глафиру Васильевну, что на свете все может пригодиться, что нет лишнего звена, которое бы умный человек не мог положить не туда, так сюда, в свое здание. Последняя мысль о спиритизме, который она решилась эксплуатировать для восстановления своей репутации, еще более утвердила ее в том, что все стоит внимания и все пригодно.

Очутясь у Синтяниной, которую Бодростина ненавидела тою ненавистью, какою бессердечные женщины ненавидят женщин строгих правил и открытых честных убеждений, Глафира рассыпалась пред нею в шутливых комплиментах. Она называла Александру Ивановну "русской матроной" и сожалела, что у нее нрт детей, потому что она, верно бы, сделалась матерью русаких Гракхов.

По поводу отсутствия детей она немножко вольно пошутила, но, заметив, что у генералши дрогнула бровь, сейчас же обратила речь к Ларисе и

воскликнула:

- Да когда жк это ты, Лара, выйде
Страница 32 из 78 Следующая страница