Н.С.Лесков. На ножах. Страница 33

шь наконец замуж, чтобы при тебе можно было о чем-нибудь говорить?

Висленев, по обыкновению, расхаживал важною журавлиною походкой и, заложив большие пальцы обеих рук в карманы, остальными медленно и отчетисто ударял себя по панталонам. Говорил он сегодня, против своего обыкновения, очень мало, и все как будто хотел сказать что-то необыкновенное, но только не решался.

Зато Горданов смотрел на всех до наглости смело и видимо порывался к дерзостям. Порывы эти проявлялись в нем так беззастенчиво, что Синтянина на него только глядела и подумывала: "Каково заручился!" От времени до времени он поглядывал на Ларису, как бы желая сказать: смотри, как я раздражен, и это все чрез тебя; я не дорожу никем и сорву свой гнев на ком представится

Лариса имела вид невыгодный для ее красотты: она выглядывала потерянною и больше молчала. Не такова она была только с одною Форовой. Лариса следила за теткой, и когда Катерина Астафьевна ушла в комнаты, чтобы наливать чай, бедная девушка тихо, с опуденною головкой, последовала за нею и, догнав ее в темных сенях, обняла и поцеловала.

Катерина Астафьевна притворилась, что она сердита и будто даже не заметила этой ласки племянницы.

Лариса села против нее за стол и заговорила о незначительных посторонних предметах. Форова не отвечала.

- Вы, тетя, сегодня здесь ночуете? - наконец спросила Лариса.

- Не знаю-с, как мне Бог по сердцу положит.

- Поедемте лучше домой.

- Куда это? Тебе одна дорога, а мне другая. Вам в Тврь, а нам в дверь. Лариса встала и, зайдя сзади тетки, поцеловала ее в голову. Она хотела приласкаться, но не умела, - все это у нее выходило как-то неестественно:

Форова это почувствовала и сказала:

- Сядь уж лучше, пожалуйста, милая, на место, не строй подлизе. У Ларисы больше в запасе ничего не нашлось, она в самом деле села и отвечала только:

- Я думала, что вы, тетя, добрее.

- Как не добрее, ты, верно, думала, что если меня по шее будутг нать, так я буду шею только потолще обертывать. Не сподобилась я еще такого смирения.

- Простите меня, тетечка, если я вас обидела. Я была очень расстроена.

- Чтой-то говорят, ты скоро замуж идешь?

- За кого это?

- За кого же, как не за Гордашку? Нет, а Подозеров, ей-Богу, молодец! Форова захохотала.

- Ты, верно, думала, что ему уже живого расстанья с тобою не будет,

а он раскланялся и был таков: нос наклеил. Вот, на же тебе!.. Люблю таких мужчин до смерти и хвалю.

- И даже хвалите?

- А, разумеется, хвалю! Да что на нас, дур, смотреть, как мы ломаемся? Этого добра везде много, а женишки нынче в сапожках ходят?, а особенно хорошие.

Лариса встала и вышла.

- Кусает, барышня, кусает! - промолвила про себя Форова и еще долго продолжала сидеть одна за чайным столом в маленькой передней и посылать гостям стаканы в осинник. Размышлениям ее никто не мешал, кроме девочки, приходившей переиенять стаканы.

Но вот по крыльцу послышался шорох юбок, и в комнату скорыми шагами вошла Александра Ивпновна.

- Что сделалось с Гордановым! - сказала она, быстро подходя к Форовой. - Представь ты, что он, что ни слово, то старается всем сказать какуюнибудь дерзость!

- И тебе что-нибудь сказал?

- Да, разные намеки. И Бодростиной, и Висленеву. А бедняжка Лара совсем при нем смущена.

- Есть грех.

- Послушайте хоть в шутку.

- Ни в шутку, ни всерьез.

- Вышел из повиновения! Ну так серьезничайте же за наказание.

- Я не серьезничаю, а не хочу падать.

- Не велика беда.

- Да, кому падать за обычай, тому действительно не штука и еще один лишний раз упасть.

Бодростина сделала вид, что не слыхала этих слов, побежала с Форовым, но майор все слышал и немножко покосился.

- Послушайте-ка, - сказал он, улучив минуту, Синтяниной. - Замечаете вы, что Горданов завирается!

- Да, замечаю.

- И что же?

- Ничего.

- Гм!

- Он этим себе реноме здесь составил, но все-таки я думала^ что 6н умнее и знает, где что можно и где нельзя.

- Черт его знает, что с ним сделалось.

- Ничего; он зазнался; а может быть, и совсем не знал, что мои двери таким людям заперты.

Между тем Катерина Астафьевна распорядилась закуской. Стол был накрыт в той комнате, где в начале этой части романа сидела на полу Форова. За этим покоем в отворенную дветь была видна другая очень маленькая комнатка, где над диваном, как раз пред дверью, висел задернутый густою драпировкой из кисеи портрет первой жены генерала, Флоры. Эта каютка была спальня генеральши и Веры, и более во всем этом жилье никакого помещения не было.

Мужчины подошли к закуске и выпили водки.

- Фора! - возгласил неожиданно Горданов, наливая себе во второй раз полрюмки вина.

- Чего-с? - оборотился к нему Форов.

- Ничего: я говорю "фора", даю знак пить снова и снова.

- Ах, это!..

-Н у-с; я вас поздравляю: ему быть от меня битому, - шепнул, наклонясь к Синтяниной, майор.

- Надеюсь, только не здесь.

- Нет, нет, в другом месте!

Висленев рассказывал сестре, Форовой и Глафире о странном сне, который ему привиделся прошлою ночью.

- Не верь, батюшка, снам, все они врут, - ответила ему майорша.

- Есть пустые сны, а есть сны вещие, - возразил ей Висленев. - Мне нравится на этот сыет теория спиритов. Вы ее знаете, Филетер Иванович?

- Читали мы кой-что. Помнишь, отец Евангел, новый завет-то ихний... Эка белиберда какая!

- Оно, говорят, ведь по Евангелию писано.

- Да; в здоровый бульон мистических помой подлито.

- Тех же щей, да пожиже захотелось, - вставил свое слово Евангел.

- А я уважаю спиритов и уверен, что они дадут нам нечто обновляющее. Смотрите: узкое, старое или так называемое церковное христианство обветшало, и в него - сознайтесь - искренно, мало кто верит, а в другой крайности, что же? Беспллдный материализм.

- Ну-с?

- Ну-с и должно быть что-нибудь новое, это и есть спиритизм. Смотрите, как он захватывает в Америке и повсюду, например, у нас в Петербурге: даже некоторые государственные люди...

- Столы вертят, - подсказал майор. - Что же и прекрасно.

- Нет; не одни столы вертят, а в самом деле ответы от мертвых получают.

- Ничего-с, стихийное мудрование, все это кончитсч вздором, - отрезал

Евангел.

- Ну подождите, как-то вы с ним справитесь.

- Ничего-с: христианствш и не таких врагов видало.

- Ну, этаких не видало, это новая сила: это не грубый материализм, а это тонкая сила.

- Во-первых, это не сила, - отозвался Форов, - а во-вторых, вы истории не знаете.

- Вот как! Кто вам сказал, что я ее не знаю?

- А, разумеется, не знаете! Все это, государь мой, старье. И Форов начал перечислять Висленеву связи спиритизма с мистическими и спиритуальными школами всех времен.

- Да, - перебил Висленев, - но сказано ведь, что ново только то, что хорошо забыто.

- Анси ретурнемент гумен эст-фет, - отозвался отец Евангел, произнося варварским, бурсацким языком французские слова. - Да и сие не ново, что все не ново.

Paix engendre prosperite, De prosperite vient richesse. De richesse orgueil et volupte, D orgueil - contentions sans cesae;

Contention-la guerre se presse... La guerre engendre pauvrete, La pauvrete L humilite, L humilite revient la paix... Ainsi retournemnet humain est fait!

{Мир порожадет преуспевание, От преуспевания происходит богатство, От богатства - гордость и сладострастие, От гордости - ссоры без конца;

Ссора - война торопится...

Война порождает бедность,

Бедность - смирение,

Смирение возвращает мир...

Так человеческое превращение готово! (фр.).}



Прочитал, ничтоже сумняся и мня себя говорящим по-французскр, Евангел.

Заинтересованные его французским чтением, к нему обернулись все, и

Бодростина воскликнула:

- Ах, какая у вас завидная память!

- Нет-с, и начитанность какая, добавьте! - заступился Форов. - Вы, Иосаф Платонович, знаете ли, чьи это стихи он вам привел? Это французский поэт Климент Маро, которого вы вот не знаете, а которого между тем согнившие в земле поколения наизусть твердили.

- А за всем тем я все-таки спирит! - решил Висленев. Он ожидал, что его заявление просто произведет тревогу, но оно не произвело ничего. Только Форов один отозвался, сказвв:

- Я сам когда порядком наспиртуюсь, так тоже делаюсь спирит.

- Значит, это хроническое, - послышалось от Горданова. Форов встал из-за стола и, отойдя к свече, стоявшей на комоде, начал перелистывать книжку журнала.

- Что это такое вы равсматриваете, майор? - спросил его Горданов, став" у него за спинй и чистя перышком зубы. Но Форов, вместо ответа, вдруг нетерпеливо махнул локтем и грубо крикнул: - Но-о!

Павел Николаевич, сдерживая улыбку, удивился.

- Чего это вы по-кучерски кричите? - сказал он, - я ведь не лошадь.

- Я не люблю, чтоб у меня за ухом зубы чистили, я брезглив.

- И не буду, майор, не буду, - успокоил его Горданов, фамильярно касаясь его плеча, но эта новая шутка еще больше не понравилась Форову, и он закричал:

- Не троньте меня, я нервен.

- При этакой-то коруленции и нервен?

И Горданов еще раз слегка коснулся боков Форова.

Майор совсем взбесился, и у него затряслись губы.

- Говорю вам, не троньте меня: я щекотлив!

- Господин Горданов, да не троньте же вы его! - проговорила, подходя к мужу, Форова.

- Извините, я шутил, - отвечал Горданов, - ив овсе не думал рассердить майора. Вот, Висленев, ты теперь спирит, объясни же нам по спиритизму, что это делается со здоровым человеком, что он вдруг становится то брезглив, то нервен, то щекотлив и...

- Вон у него какая палка нынче с собою! - поддержал приятеля Висленев, взяв поставленную майором в углу толстую, белую палку.

Но Форов действительно стал и нервен, и щекотлив; он уже слышал то, чего другие не слыхали, и обижался, когда его не хотели обидеть.

- Не троньте моей палки! - закричал он, побледнев и весь заколотясь в лихорадке азарта, бросился к Висленеву, вырвал палку из его рук и, ставя ее на прежнее место в угол, добавил: - Моя палка чужих бьет!

- Господа, прекратите, пожалуйста, все это, - серьезно объявила, - вставая, Александра Ивановна.

Гости почувствовали себя в неловкком положении, так Горданов, Глафира и Висленев вскоре стали прощаться.

- Не будем сердиться друг на друга, - сказала Бодростина, пожимая руки Синтяниной.

- Нисколько, - отвечала та. - До свидания, Иосаф Платонович.

- А со мною вы не прощаетесь? - отнесся к ней Горданов, которого она старалась не заметить.

- Нет, с вами-то именно я решительнее всех прощаюсь.

- Поззвольте вашу руку!

- Нет; не подаю вам и руки на прощанье, - отвечала Синтянина, принимая свою руку от руки Висленева и пряча ее себе за спину.

- Конечно, я знаю, мой приятель во всем и всегда был счастливее меня... Я конкурировать с Жозефом не посмею. Но, во всяком случае, не желал бы... не желал бы по крайней мере навлечь на себя небезопасный гнев вашего превосходительства.

Александра Ивановна слегка побледнела.

- Ваше превосходительство так хорошо себя поставили.

- Надеюсь.

- Супруг ваш генерал, имеет такое влияние...

- Что даже его жена не защищена от наглостей в своем доме.

- Нет; что пред вами должно умолкнуть все, чтобы потом не каяться за слово.

- Вон! - воскликнула быстро Александра Ивановна и, вытянув вперед Руку, указала Горданову пальцем к выходу.

Павел Николаевич не успел опомниться, как Форов отмахнул пред ним настежь дверь и, держа в другой руке свою палку, которая "чужих бьет", сказал:

- Имею честь!

Горданов оглянулся вокруг и, видя по-прежнему вытянутую руку Синтяниной, вышел.

Вслед за ним пошли Бодростина и Висленев и покатили в город Бог весть каком настроении духа.



Глава одииннадцатая. Крест



От Александры Ивановны никто не ожидал того, что она сделала. Выгнать челрвека вон из дома таким прямым и бесцеремонным образом, - это решительно было не похоже на выдержанную и самообладающую Синтянину, но Горданов, давно ее зливший и раздражавший, имел неосторожность, или имел расчет коснуться такого больного места в ее душе, что сердце генеральши сорвалось, и произошло то, что мы видели.

На время не станем доискиваться: был ли это со стороны Горданова неосторожный промах, или точно и верно рассчитанный план, и возвратимся к обществу, оставшемуся в домике Синтянигой после отъезда Бодростиной, Висленева и Горданова.

Наглость Павла Николаевича и все его поведение здесь вообще взволновали всех. Никто, по его милости, теперь не был похож на себя. Форов бегал как зверь взад и вперед; Подозеров, отворотясь от окна, у которого стоял во все время дебюта Горданов, был бледен как полотно и сжимал кулаки; Катерина Астафьевна дергала свои седые волосы, а отец Евангел сидел, сложа руки между колен и глядя себе в ладони, то сдвигал, то раздвигал их, не допуская одной до другой. Лариса же стояла как статуя печали. Одна Александра Ивановна была, по-видимому, спокойнее всех, но и это было только по-видимому: это было спокойствие человека, удовлетврившего неудержимому порыву сердца, но еще не вдумавшегося в свой поступок и не давшего себе в нем отчета. Человек в первые минуты после вспышки чувствует себя бодро и крепко, - крепче чем всегда, в пору обыкновенного спокойного состояния. Таково было теперь еще состояние и Александры Ивановны. Она спокойно слушала восторги Форовой и глядела на благодарственные кресты, которыми себя осеняла майорша. Одна Катерина Астафьевна была вполне довольна всем тем, что случилось.

- Слава же тебе, Господи, - говорила она, - что на этого шишимору нашлась наконец гроза!

- Он уже слишком зазнался! - заметила Александра Ивановна. - Ему давно надо было напомнить о его месте.

И в маленьком обществе начался весьма понятный при подобном случае разговор, в котором припоминались разные выходки, безнаказанно сошедшие с рук Горданову.

Александра Ивановна, слушая эти рассказы, все более и более укреплялась во мнении, что она поступила так, как ей следовало поступить, хотя и начинала уже сожалеть, что нужно же было всему этому случиться у нее и с нею!

- Я надеюсь, господа, - сказала она, - что так как дело это случилось между своими, то сору за дверь некому будет выносить, потому что я отнюдь не хочу, чтоб об этом узнал мой муж.

- А почему это? - вмешалась Форова. - А по-моему, так, напротив, надо рассказать это Ивану Демьянычу, пусть он, как генерал, и своею властью его за это хорошенько бы прошколил.

- Я не хочу огорчать мужа: он вспыльчив и горяч, а ему это вредно, и потом скандал - все-таи скандал.

- Ну, да! вот так мы всегда: все скандалов боимся, а мерзавцы, подобные Гордашке, этим пользуются. А ты у меня, Сойга Петровна! - воскликнула майорша, вдруг подскочив к Ларисе и застучав пальцем по своей ладони, - ты себе смотри и на ус намотай, что если ты еще где-нибудь с этим Гордашкой увидишься или позволишь ему к себе подойти и станешь отвечать ему... так я... я не знаю, что тебе при всех скажу.

Синтяниной нравился этот поворот в отношениях Форовой к Ларисе. Она хотя и не сомневалась, что майороа недолго просердится на Лару и примирится с нею по собственной инициативе , но все-таки ей было приятно, что это уже случилось.

Форова теперь вертелась как юла, она везде шарила свои пожитки, ласкала муюа, ласкала генеральшу и Веру, и нашла случай спросить Подозерова: говорил ли он о чем-нибудь с Ларой или нет?

- Лариса Платоновна со мной не разговаривала, - отвечал Подозеров.

- Да, значит, ты не говорил. Ну и прекрасно, так и показывай, что она тебе все равно, что ничего, да и только. Саша! - обратилась она к Синтяниной, - вели нам запречь твою карафашку! Или уж нам ее запрягли?

- Да, лошадь готова.

- Ну, Лара, едем! А ты, Форов, хочешь с нами на передочке? Мы тебя подвезем.

- Нет, я в город не поеду, - отвечал майор.

- Завтра пешком идти все равно далеко... Садись с нами! Садись, поедем вместе, а то мне тебя жаль.

Но Форов опять отказался, сказав, что у него еще есть дело к отцу Евангелу.

- Ну, так я с Ларой еду. Прощай.

И майорша, простясь с мужем и с приятелями, вышла под рууку с Синтяниной, с Ларисой в карафашку и взяла вожжи.

Вскоре по отъезде Ларисы и Фоовой вышли и другие гости, но перед тем майор и Евангел предъявили Подозерову принесенные им из города газеты с литературой Кишенского и Ванскок. Подозеров побледнел, хотя и не был этим особенно тронут, и уоел спокойно, но на дворе вспомнил, что он будто забыл свою папиросницу и вернулся назад.

- Александра Ивановна! - позвал он. - Не осудите меня... я вернулся к вам с хитростью.

- Я вас не осуждаю.

- Нет, серьезно: у меня есть странная, но очень важная для меня просьба к вам.

- Что такое, Андрей Иванович? Я, конечно, сделаю все, что в силах.

- Да, вы это в силах: не откажите, благословите меня этой рукой.

- Господи, помилуй и благослови младенца Твоего Андрея, - произнесла, улыбаясь, Синтянина.

- Нет, вы серьезно с вашей глубокой верой и от души вашей меня перекрестите.

- Но что с вами, Андрей Иваныч? Вы же сейчас только принимали все так холодно и были спокойны.

- Я и теперь спокоен как могила, но нет мира в моей душе... Дайте мне этого мира... положите на меня крест вашею рукой... Это... я уверен, принесет мне... очень нужную мне силу.

Александра Ивановна минуту постояла, как бы призывая в глубину души своей спокойствие, и затем перекрестила Подозерова, говоря:

- Мир мой даю вам и молю Бога спасти вас от всякого зла. Подозеров поцеловал ее руку и, выйдя, скоро догнал за воротами Форова и Евангела, который, при приближении Подозерова, тихо говорил что-то майору. При его приближении они замолчали.

Подозеров догадался, что у них речь шла о нем, но не сказал ни слова. У перекрестка дорог, где священнику надо было идти направо, а Подозерову с Форовым налево, они остановились, и Евангел сладостно заговорил:

- Андрей Иваныч, зайдемте лучше переночевать ко мне.

- Нет, я не могу, - отвечал Подозеров.

- Видите ли что... мы там поговоримте с моей папинькой! (отец Евангел и его попадья звали друг друга "папиньками") она даром, что попадья, а иногда удивительные взгляды имеет.

- Да, да,м атушка умная женщина, поклонитесь ей; но я не могу, не могу, я спешу в город. Подозерову хотелось, чтобы никтш, ни одна женщина с ним более не говорила и не касалась бы его ни одна женская рука.

Он нес на себе благословение и хотел, чтоб оно почивало на нем ничем не возмущаемое.



Глава двенадцатая. Лариса не узнает себя



Висленев ехал в экипаже вместе с Бодростиной, Горданов же держал путь один; он в городе отвтал от них и, приехав прямо в свою гостиницу, отослал с лакеем лошадь, а сам остался дома.

Около полуночи он встал, взял, по обыкновению, маленький револьвер в карман и вышел.

Когда Лариса и Форова приехали домой, Иосаф Висленев еще не возвращался, Катерина Астафьевна и Лара не намерены были его ждать. Форова обошла со свечой весь дом, попробовала свою цитру и, раздевшись, легла в постель.

Лариса тоже была уже раздета.

Комнаты, в которых они спали, были смежны.

Но Ларисе не спалось, она вышла в залу, пооходила взад и вперед, и, взяв с фортепиан цитру, принесла ее к тетке.

- Прошу вас, сыграйте мне что-нибудь, тетя.

- Вздумала же: ночью я буду ей играть!

- Да, именно, именно теперь, тетя, ночью. Форова поднялась на локоть и торопливо заглянула в глаза племянницы острым и беспокойным взглядом.

- Что вы, тетя? Я ничего, но... мне нестерпимо... я хочу звуков.

- Отк
Страница 33 из 78 Следующая страница