Н.С.Лесков. На ножах. Страница 34

рой же рояль и сыграй себе сама.

- Нет, не рояль, а это вот, это, - отвечала Лара, морща лоб и подавая тетке цитру.

Катерина Астафьевна взяла инструмент, и нежные, щиплющие звуки тонких металлических струн запели: "Коль славен наш Господь в Сионе".

Лариса стала быстро ходить взад и вперед по комнате и часто взлядывала на изображение распинаемого на Голгофе Христа.

Цитра кончила, но чрез минуту крошечный инструмент снова защипал сердце, и ему неожиданно начал вторить дребезжащий, но еще довольно сильный голос майорши.

"Помощник и покровитель, бысть мне во спасение", - пела со своею цитрой Катерина Астафьевна.

Лара вздохнула и, оборотясь к образу, тихо стала на колени и заплакала и молилась, молилась словами тетки, и вдруг потеряла их. Это ее удивило и рассердило. Она делала все усилия поймать оборванную мысль, но за стеной ее спальни, в зале неожиданно грянул бальный оркестр.

Лариса вскочила и взялась за лоб... Ничего не было, никакого оркестра: ясно, что это еф только показалось. Лариса посмотрела на часы, было уже час за полночь. Она взошла в комнату тетки и позвала ее по имени, но Катерина Астафьевна крепко спала.

Лара поняла, что столбняк ее длился довольно долго, прежде чем ее пробудили от него звуки несуществующего оркестра, и удивилась, как она не заметила времени? Она торопливо заперла дверь в залу на ключ, помолилась наскоро пред образом, разделась, поставила свечу на предпостельном столике и села в одной сорочке и кофте на диване, который служил ей кроватью, и снова задумалась.

Так прошел еще час. Висленев все не возвращался еще; а Лариса все сидела в том же положении, с опущенною на грудь головой, с одною рукой, упавшею на кровать, а другою окаменевшею с перстом на устах. Черные волосы ее разбегались тучей по белым плечам, нескромно открытым воротом сорочки, одна нога ее еще оставалась в нескинутой туфле, меж тем как друоая, босая и как мрамор белая, опиралась на голову разостланной у дивана тигровой шкуры.

- Господи! - думала она, мысленно проведя пред собой всю свою недолгую прошлую жизнь. - Какой путь лежит предо мною и чем мне жить. В каком капризе судьбы и для чего я родиласл на этот свет, и для чего я, прежде чем начала жить, растеряла все силы мои? Зачем предо мною так беспощадно одни осуждали других и сами становились все друг друга хуже? Где же идеал?.. Я без него... Я вся дитя сомнений: я ни с кем не согласна и не хочу соглашаться. Я не хочу бабушкиной морали и не хочу морали внучек. Мне противны они и противны те, кто за них стоит, и те, кто их осуждает. Это все лбди с концом в самом начале своей жизни... А где же живая душа с вечным движением вперед? Не дядя ли Форов, замерзший на отжившей старине; не смиренный ли Евангел; не брат ли мой, мой жалкий Иосаф, или не Подозеров ли, - Испанский Дворянин, с одною вечною и неизменною честнсотью? Что я буду делать с ним? Я не могу же быть... испанскою дворянкой! Я хочу... ничего не хотеть, и... Этот человек... Горданов... в нем мой покой! Я его ненавижу и... я люблю его... Я люблю этот трепет и страх, которые при нем чувствую! Боже, какое это наказание! Меня к нему влечет неведомая сила, и между тем... он дерзок, нагл, надменен... даже, может быть, не честен, но... он любит меня... Он любит меня, а любовь творит чудеса, и это чудо над ним совершу я!..

Лариса покраснела и вздрогнула.

Может быть, что ее испугала свеча, которая горела тихо и вдруг вспыхнула: на нее метнулась ночная бабочка и, опалив крыьышки, прилипла к стеарину и затрепетала. Лариса осторожно сняла насекомое со свечи и в особенном соболезновании вытерла его крфлышки и хотела уже встать, чтобы выпустить бабочку в сад, как взглянула в окно и совсем потерялась.

В узкой полосе стекла между недошедшею на вершок до подоконника шторой на нее смотрели два черные глаза; она в ту же минуту узнала эти глаза: то были глаза Горданова.

Первым впечатлением испуганной и сконфуженной Лары было чувство ужаса, затем весьма понятный стыд, потому что она была совсем раздета. Затем первор ее желание было закричать, броситься к тетке и разбудить ее, но это желание осталось одним желанием: открытые уста Лариы только задули свечу и не издали ни малейшего звука.



Глава тринадцатая. В ожидании худшего



Оставшись впотьмах и обеспеченная лишь тем, что ее теперь не видно, Лара вскочила и безотчетно взялась за положенный на кресле пеньюар.

А между тем, когда в комнате стало темнее, чем в саду, где был Горданов, Ларисе стал виден весь движущийся контур его головы.

Горданов двигался взад и вперед вдоль подзора шторы: им, очевидно, все более овладевало нетерпение, и наглость его бушевала бессилием...

Ларисе еще ппедставлялась полная возможность тихо разбудить тетку, но она этого не сделала. Мысль эта отошла на второй план, а на первом явилась другая. Лара спешною рукой накинула на себя пеньюар и, зайдя стороной к косяку окна, за которым метался Горданов, тихо ослабила шнурок, удерживавший занавеску.

Штора сползла, и подзор закрылся, но это Горданову только придало новую смелость, и он сначала тихо, а потоа все смелей и смелей начал потрогивать раму.

Девушка не могла себе представить, доч его это может дойти и, отступя внутрь комнаты, остановилась. Горданов не ослабевал: страсть и дерзость его разгорались: в комнате послышался даже гул его говора.

Лара опять метнулась к двери, которая вела в столовую, где спала тетка, и... с незнакомым до сих пор чувством страстного зсмирания сердца притворила эту дверь.

Ей пришло на мысль, что если она разбудит тетку, то та затеет целлую историю и непременно станет обвинять ее в том, что она сама подала повод к этой наглости. Но Катерина Астафьеана спала крепким сном, и хотя Лариса было перепугалась, когда дверь немножко пискнула на своих петлях, однако испуг этот был совершенно напрасен. Лара приложила через минуту ухо к дверному створу и убедилась, что тетка спит, - в этом убеждало ее сонное дыхание Форовой. А Горданов не отставал в этом и продолжал свои настойчивые хлопоты вокруг рамы.

- Этой дерзости нельзя же оставить так, да и, наконец,_это дойдет Бог знает до чего: Катерина Астафьевна может проснуться и... еще хуже: внизу, в кухне, может все это услышать прислуга...

Она ощутила в себе решимость и силу самой отстоять свою неприкосновенностть и подошла к окну, - минута, и край шторы зашевелился.

Горданов опять качнул раму.

Лариса положила трепещущую руку на крючок и едва лишь его коснулась, как эта рама распахнулась, и рука Лары словно в тисках замерла в руке Горданова.

- Ты открыла, Лариса! я так этого и ждал: тебе должна быть чужда пустая жеманность, - заговорил Павел Николаевич, страстно целуя руку Лары.

- Я вовсе не для того... - начала было Лара, но Горданов ее перебил.

- Это все равно, я не мог не видеть тебя!.. прости меня!..

- Уйдите.

- Я обезумел от любвик тебе, Лара! Твоя краса мутит мой разум!

- Уйдите, молю вас, уйдите.

- Ты должна знать все... я иду умирать за тебя!

- За меня?!

- И я хотел тебя видеть... я не мог отказать себе в этом... Дай же, дай мне и другую твою ручку! - шептал он, хватая другую руку Лары и целуя их обе вместе. - Нет, ты так прекрасна, ты так несказанно хороша, что я буду рад умереть за тебя! Не рвись же, не вырывайся... Дай наглядеться... теперь... вся в белом, ты еще чудесней... и... кляни и презирай меня, но я не в силах овладеть собой: я раб твой, я... ранен насмерть... мне все равно теперь!

Ларисе показалось, что на глазах его показались слезы: это ее подкупило.

- Пустите меня! нас непременно увидят... - чуть слышно прошеатала Лара, в страхе оборачивая лицо к двери теткиной комнаты. Но лиьш только она сделала это движение, как, обхваченная рукой Горданова, уже очутилась на подоконнике и голова ее лежала на плече Павла Николаевича. Горданов обнимал ее и жарко целовал ее трепещущие губы, ее шею, плечи и глаза, на которых дрожали и замирали слезы.

Лариса почти не оборонялась: это ей было и не под силу; делая усилия вырваться, она только плотнее падала в объятия Горданова. Даже уста ее, теперь так решительно желавшие издать какой-нибудь звук, лишь шевелились, невольно отвечая в этом движении поцелуям замыкавших их уст Павла Николаевича. Лара склонялась все более и более на его сторону, смутно ощущая, что окно под ней уплывает к ее ногам; еще одно мгновение, и она в саду. Но в эту минуту залаяла собака и по двору послышались шаги.

Горданов посадил Лару на подоконник и, тихо прикрыв раму, пошел чрез садовую калитку на двор и поймал здесь на крыльце Висленева.

- Чего ты здесь, Павел Николаевич? - осведомился у него Иосаф.

- Вот вопрос! Как чего я здесь? Что же ты, любезный, верно, забыл, что такое мы завтра делаем? - отвечал Горданов.

- Нет, очень помню: мы завтра стреляемся.

- А если помнишь, так надо видеть, что уже рассветаеи, а в пять часов надо быть на месте, которого я, вдобавок, еще и не знаю.

- Я буду, Поль, буду, буду.

- Ну, извини, я тебе не верю, а пойдем ночевать ко мне. Теперь два часа и ложиться уже непогда, а напьемся чаю и тогда как раз будет время ехать.

- Да, вот еще дело-то: на чем ехать?

- Вот то-то оно и есть! А еще говоришь: "буду, буду, буду", и сам не знаешь, на чем ехать! Переоденься, если хочешь, и идем ко мне, - я уже припас извозчика.

Висленев пошел переодеться; он приглашал взойти с собою и Горданова, но тот отказался и сказал, что он лучше походит и подождет в саду.

Лишь скрылся Висленев, Горданов подбежал к Ларисиному окну и чуть было попробовал дверцу, как она сама тихо растворилась. Окно было не заперто, и Лара стояла у него в прежнем положении.

Горданов ступил ногой на фундамент и страстно прошептал:

- Поцелуй меня еще раз, Лара. Лариск молчала.

- Сама! Лара! я прошу, поцелуй меня сама! Ты мне отказываешь? Лара колебалась.

- Лара, исполни этот мой каприз, и я исполню все, чего ты захочешь... Ты медлишь?.. Ты не хочешь?

На дворе послышался голов Висленева, призывавший Павла Николаевича.

- Идите... брат мой, - прошептала Лара.

- Кто этот брат? он во...

- О, Боже! не договаривайте... Он идет.

- Ну, знай же: если так, - я не уйду без твоего поцелуя!

Лара в страхе подинулась к нему и, робко прильнув к его губам устами, кинулась назад в комнату.

Горданов сорвал этот штос и исчез.

Когда кончилась процедура поцелуев, Лариса, как разбитая, обернулась назад и попятилась: пред нею, в дверях, стояла совсем одетая Форова.

- Послушай! - говорила охриплым и упалым голосом майорша. - Послушай! запри за мной двери, или вели запереть.

- Куда это вы? - прошептала Лара.

- Домой.

- Зачем... зачем... вы все...

- Не знаю как всем, а мне здесь не место. И Форова повернулась и пошла. Лара ее догнала в зале и, схватив тетку за руку, сама потупилась.

- Пусти меня! - проговорила Форова.

- Одну минутку еще!..

- Ни одной, ни одной секунды здесь быть не хочу, после того, что я видела своими глазами. Лара зарыдала.

- Так зачем же, зачем же вы... его при мне бранили, обижали? Боже! Боже!

- Вот так и есть! Мы же виноваты?

Но Лариса в ответ на это только зарыдала истерическим рыданьем.



Глава четырнадцатая. В ожидании смерти



Форов провел эту ночь у Подозерова; майор как пришел, так и завалился и спал, храпя до самого утра, а Подозеров был не во сне и не в бдении. Он лежал с открытыми глазами и думал: за что, почему и как он идет на дуэль?..

- Они обидели меня клеветой, но это бы я снес; но обиды бедной Ларе, но обиды этой другой святой женщине я снесть не могу! Я впрочем... с большим удовольствтем умру, потому что стыдно сознаться, а я разочарован в жизни; не вижу в ней смысла и... одним словом, мне все равно!

И вдруг после этого Подозеров погрузился в сосредоточенную думу о том как шла замуж Синтянина, и когда его в три часа толкнул Форов, он не знал: спал он или не спал, и только почувствовал на лбу холодные капли пота.

Форов пил чай и сам приготовлял и подавал чай хозяину.

- Теперь подите-ка вот сюда! - позвал его майор в спальню. - Завещание у вас про всякий случай готово? Я говорю, про всякий случай.

- Зачем? имущества у меня нет никакого, - а что есть, раздавайте бедным. - Подоеров улыбнулся и добавил: - это тоже про всякий случай!

- Да так, но все-таки... это делают: причину, может быть, пожелаете объяснить... из-за чего?.. Волю, желание свое кому-нибудь сообщить?..

- Из-за чего? А кому до этого дело? Если вас спросят, из-за чего это было, то скажите, пожалуйста, что это ни до кого не касается.

- Что же, и так bene {Хорошо (лат.).}! И еще вот что, - продолжал он очень серьезно и с расстановкой: - вы знаете... я принадлежу к так глаголемым нигилистам, - не к мошенникам, которые на эту кличку откликаются, а к настоящим... староверческим нигилистам древляго благочестия...

- Хорошо-с, - отвечал, снова улыбнувшись, Подозеров.

- То-то еще хорошо ли это, я... этого, по правде вам сказать, и сам достоверно не знаю. Я, как настоящий нигилист, сам свои убеждения тоже, знаете... невысоко ставлю. Черт их знает: кажется, что-нибудь так, а... ведь все оно может быть и иначе... Я, разумееься, в жизнь за гробом не верю и в Бога не верю... но...

- Вы, верно, хотите, чтоб я помолился Богу? - перебил Поозеров.

- Да, я этого особенно не хочу, а только напоминаю, - отвечал, крепко сжав его руку, майор. Вы не смейтесь над этим, потому что... кто знает, чего нельзя узнать.

- Да я и не смеюсь: я очень рад бы помолиться, но я тоже...

- Да, понимаю: вы деист, но не умеете молиться... считаете это лишним. Пожалуй!

- Но я по вашему совету пробегу одну-две главы из Евангелия.

- И прекрасно, мой совет хоть это сделать, потому что... я себе верен, я не считаю этого нужным, но я это беру с утилитарной точки зрения: если там ничего нет, так это ничему и не помешает... Кажется, не помешает?

- Разумеется.

- А как если есть!.. Ведь это, как хотите, ошибиться не шутка. Подите-ка уединитесь.

И майор, направляя Подозерова в его комнату, затворил за ним двери. Коогда они опять сошлись, Форов счел нужным дать Подозерову несколько наставлений, как стоять на поединке, как стрелять и как держаться.

Подозеров все это слушал совершенно равнодушно.

В четыре часа они спохватились, на чем им ехать. С вечера эта статья была позабыта, теперь же ее нельзя было исправить.

Рискуя опоздать, они решились немедленно отправиться пешком и шли очень скоро. Утро стояло погожее, но неприятное: ветреное и красное.

Дорогой с ними не случилось ничего особенного, только и майор, и Подозеров оба немножко устали.

Но вот завиделся и желтый, и песчаный холм посреди молодого сосенника: это Корольков верх, это одно роковое умловное место.

Форов оглянулся вокруг и, сняв фуражку, обтер платком лоб.

- Их нет еще, значит? - спросил Подозеров.

- Да; их, значит, нет. Вы сядьте и поотдохните немножко.

- Нет, я ничего... я совсем не устал.

- Не говорите: переходы в этих случаях ужасно нехороши: от ходьбы ноги слабеют и руки трясутся и в глаза нет верности. И еще я вам вот что хотел сказать... это, разумеется, может быть, и не нужнл, да я даже и уверен, что это не нужно, но про всякий случай...

- Пожалуйста: что такое?

- Когда вы молились...

- Ну-с?

- Указали ли вы надлежащим образом, что ведь то... зачем вы пришли сюда, неправосудно будет рассматривать наравне с убийством? Ведь вот и пророки и мученики... за идею... умирали и...

- Да зачем же это указывать? Поставить на вид, что ли? - И Подозеров даже искренно рассмеялся.

Форов подумал и отвечал;

- Да ведь я не знаю, как это надо молиться, или., мириться с тем, чего не знаю.

- Нет, вы это знаете лучше многих! - проговорил Подозеров, дружески сжав руку майора. - Я не могу представить себе человека, который бы лучше вас умел доказать, что хорошая натура всегда остается хорошею, во всякой среде и при всяком учении.

- Ну, извините меня, а я очень могу себе представить такого человека, который может все это гораздо лучше меня доказать.

- Кто же это?

- Девица Ванскок в Петербурге. А вот кто-то и едет. За леском тихо зарокотали колеса: это подъехали Висленев и Горданов. Обе пары пошли,, в некотором друг от друга расстоянии, к одной и той же песчаной поляне за кустами.

Форов пригласил Висленева в сторону и они начали заряжать пистолеты, то есть, лучше сказать, заряжал их Форов, а Висленев ему прислуживал. Он не умел обращаться с оружием и притом праздновал трусу.

Подозеров глядел на песок и думал, что кровь здесь будет очень быстро впитывать. Горданов держал себя соколом.

Форов с важностью должностного лица начал отсчитывать шаги, и затем Подозепов и Горданов были поставлены им на урочном расстоянии лицом друг к другу.

Дерзкий взгляд и нахальная осанка не покидали Горданова. "Это черт знает что! - думал Форов. - Знаю, уверен и не сомневаюсь, чо он естественный и презреннейший трус, но что может значить это его спокойствие? Нет ли на нем лат? Да не на всем же на нем латы? Или... не известили ли они, бездельники, сами полицию и не поведут ли нас всех отсюда на съезжую? Чего доброго: от этой дряни всего можно ожидать".

Но Форов не все предугадывал и ожидал совсем не того, на что рассчитывал, держа высоко свою голову, Горданов.



Глава пятнадцатая. Секрет



Александра Ивановна, выпроводив гостей, видела, как работник запер калитку, поманил за собою собак и ушел спать на погребицу.

Синтянина подошла к окну и глядела через невысокий тын на широкие поля, на которых луна теперь выдвигала прихотливые очертания теней от самых незначительных предметов на земле и мелких облачков, бегущих по небу.

Вера сняла дневное платье, надела свою белую блузку, заперла дверь, опустила белые шттры на окнах, в которые светила луна и, стоя с лампой посреди комнаты, громко топнула.

Синтянина оглянулась.

- Ты не будешь спать? - спросила Вера своими знаками мачеху.

- Нет, мне не хочется спать.

- Да ты и не спи.

- Зачем?

Девочка улыбнулась и отвечала: "Так... теперь хорошо", и с этим она вошла в спаленку, легла на свой диван под материным портретом, завешенным кисеей, и погасила лампу.

Это Александре Ивановне не понравилось, тем более, что вслед за тем как погас свет, в спаленке послышался тихий шорох и при слабом свете луны, сквозь опущенную штору, было заметно какое-то непокойное движение Веры вдоль стены под портретом ее матери.

Александра Ивановна с неудовольствием зажгла свечу и взошла в спальню. Вера лежала на своем месте и, казалось, спала, но сквозь сон тихо улыбалась. У нее бывал нередко особый род улыбок, добрых, но иронических, которые несколько напоминали улыбки опытной няни, любящей ребенка и насмехающейся над ним. Александра Ивановна в течение многих лет жизни с глухонемою падчерицей никогда не могла привыкнуть к этим ее особеннцм улыбкам, и они особенно неприятно подействовали на нее сегодня, после шалости Веры в осиннпке. Генеральша давно была очень расстроена всем, что видела и слышала в последнее время; а сегодня ее особенно тяготили наглые намеки на ее практичность и на ее давнюю слабость к Висленеву, и старые раны в ее сердце заныли и запенились свежею кровью.

- Нет, этого невозможн отак оставить: я могу умереть внезапно, мгновенно, со всею тяжестью этих укоризн... Нет, этого нельзя! Пока я жива, пускай говорят и дымают обо мне что хотят, но память моя... она должна быть чиста от тех пятен, которые кладут на нее и которых я не хочу ине могу снять при жизни. Зачем откладывать вдаль? - Я теперь взволнована, и все давно минувшее предо мною встает свежо, как будто все беды жизн
Страница 34 из 78 Следующая страница