Н.С.Лесков. На ножах. Страница 39

раний рог согну!..

И с этим Горданов опять встал, бросил на стол деньги за чай и ушел. "Вот только одно бы мне еще узнать, - думал он, едучи на извозчике. - Любит она меня хоть капельку или не любит? Ну, да и прекрасно; нынче мы с нею все время будем одни... Не все же она будет тонировать да писать, авось и иное что будет? - Да что же вправду, ведь женщина же она и человек!.. Ведь я же знаю, что кровь, а не вода течет в ней... Ну, ну, постой-ка, что ты заговоришь пред нашим смиренством... Эх, где ты мать черная немочь с

лихорадушкой?"



Глава седьмая. Черная немочь



На дворе уже по-осеннему стемнело и был час обеда, к которому Глафира Васильевна ждала Горданова, полулежа с книгой на небольшом диванчике пред сервированным и освещенным двумя жирандолями столом.

Горданов вошел и тихо снял свое верхнее платье. Глафира взглянула на его прояснившееся лицо и в ту же минуту поняла, что Павел Николаевич обдуамл свое положение, взвесил все pro и contra и решился не замечать ее первентсва и господства, и она его за это похвалила.

"Умный человек! - мелькнуло в ее голове. - Что хотите, а с таким человеком все легче делается, чем с межеумком", - и она ласково позвала Горданова к столу, усердно его угощала и даже обмолвилась с ним на "ты".

- Кушай хорошенько, - сказала она, - на хлеб, на соль умные люди не дуются. Знаешь пословицу: губа толще, брюхо ттньше, - а ты и так не жирен. Ешь вот эту штучку, - угощала она, подвигая Горданову фрикасе из маленьких пичужек, - я это нарочно для тебя заказала, зная, что это твое любимое.

Горданов тоже уразумел, что Глафира поняла его и одобрила, и ласкает как покорившегося ребенка. Он уразумел и то, что этой покорностью он еще раз капитулировал, но он уе решился довершить в смирении свою "борьбу за существование" и не стоял ни за что.

- Вот видишь ли, Павел, как только ты вырвклся от дураков и побыл час один сам с собою, у тебя даже вид сделался умней, - заговорила Бодростина, оставшись одна с Гордановым за десертом. - Теперь я опять на тебя надеюсь и полагаюсь.

- А то ты уже было перестала и надеяться?

- Я даже отчаялась. . - - . -

- Я не понимал твоих требований и только, но я буду рад, если ты мне теперь расскажешь, чем ты мною недовольна? Ведь ты мною недовольна?

- Да.

- За что?

- Спроси свою совесть! - отвечала, глядя на носок своей туфли, Глафира. Горданов просиял; он услышал в этих словах укоризну ревности и, тихо встав со своего места, подошел к Глафире и, наклонясь, поцеловал ее лежавшую на коленях руку.

Она этому не мешала.

- Глафира! - позвал Горданов. Ответа не было.

- Глафира! Радость моя! Мое счастье, откликнись же!.. дай мне услышать твое слово!

- Радость твоя не Глафира.

- Нет? Что ты сказала? Разве не ты моя радость?

- Нет.

- Нет? Так скажи же мне прямо, Глафира; ты можешь что-нибудь сказать прямо?

- Что за вопрос! Разумеется, я вам могу и смею все говорить прямо.

- Без шуток?

- Спрашивай и увидишь.

- Ты хочешь быть моей женой?

- Н... н... ну, а как тебе это кажется?

- Мне кажется, что нет. Что ты на это скажешь?

- Ничего.

- Это разве ответ?

- Разумеется, и самый искренний... Я не знаю, что ты для меня сделаешь. Горданов сел у ее ног и, взяв в свои руки руку Глафиры, прошептал, глядя ей в глаза:

- А если я сделаю все... тогда?

- Тогда?.. Я тоже сделаю все.

- То есть что же именно ты сделаешь?

- Все, что будет в моих силах.

- Ты будешь тогда моею женой? Глафира наклонила молча голову.

- Что же это значит: да или нет?

- Да, и это может случиться, - уронила она улыбаясь. - Может случиться!.. Здесь случай не должен иметь места!

- Он имеет место повсюду.

- Где нет воли.

- И где она есть.

- Это вздор.

- Это высшая правда.

- Высшая?.. В каком это смсыле: в чрезвычайном, может быть, в сверхъестественном?

- Может быть.

- Скажи, пожалуйста, ясней! Мы не ребята, чтобы сверхъестественностями заниматься. Кто может тебе помешать быть моею женой, когда мы покончим с Бодростиным?

- Тc!.. Тише!

- Ничего: мы здесь одни. Ну говори: кто, кто?

- Почем я знаю, что и кто? Да и к чему ты хочеьш слов? Она положила ему на лоб свою руку и, поправляя пальцем набежавший вперед локон волос, прошептала:

- Да... вот мы и одни... "какое счастье: ночь и мы одни". Чьи это стихи?

- Фета; но не в этом дело, а говори мне прямо, кто и что может мешать тебе выйти за меня замуж, когда не будет твоего мужа?

- Тcс!

Глафира быстро откинулась назад к спирке дивана и сказала:

- Ты глуп, если позволяешь себе так часто повторять это слово.

- Но мы одни.

- Одни!.. Во сне не бредь о том, чем занят, - кикимора услышит.

- Я не боюсь кикиморы; я не суевер.

- Ну, так я суеверка и прошу не говорить со мной иначе как с суеверкой.

- Ага, ты меоя отводишь от прямого ответа; но это тебе не удастся.

- Отчего же? - И Глафира тихо улыбнулась.

- Оттого, что я не такой вздорный человек, чтобы меня можно было втравить в спор о вере или безверии, о Боге или о демоне: верь или не верь в них, - мне это все равно, но отвечай мпе ясно и положительно: кто и что тебе может помешать быть моею женой, когда... когда Бодростина не будет в живых.

- Совесть: я нпкогда не захочу расстроивать чужого счастья.

- Чьего счастья? Что за вздор.

- Счастья бедной Лары.

- Ты лжешь; ты знаешь, что я не думаю на ней жениться и не женюсь.

- А, жаль, она глупа и будет верною женой.

- Мне это все равно, ты не заговоришь меня ни Ларой и ничем на свете; дай мне ответ, что может помешать тебе быть моею женой; и тогда я отстану!.. А, а! ты молчишь, ты не знаешь, куда еще увильнуть! Так знай же, что я знаю, кто и что тебе может помешать! Ты любишь! Ты поймана! Ты любишь не меня, а Подозе...

Но Глафира быстрым движением руки захватила ему рот и воскликнула:

- Вы забываетесь, Горданов!

- Да, да, ты можешь делать все, что тебе угодно, но это тебе не поможет, я дал себе слово добиться ответа, кто и что может тебе помешать быть моею женой, и я этого добьюсь. Более: я это проник и почти уже всего добился; твое смущение мне сказало, кто...

- Кто?.. Кто?.. Кто?.. - перебила его речь, проникшаяся вдруг внезапным беспокойством, Глафира. - Ты проникся. . ты добился...

И с этими словами она вдруг сделала порывистое движение вперед и, стукнуч три раза кряду похолодевшими белыми пальцами в жаркий лоб Горданова, прошептала:

- А кто помешал тебе убить того, кого ты сейчас назвал? Горданов молчсл.

- Что же ты молчишь?

- Что же говорить? Его спас "тик и так"; это редкостнейший случай.

- Редкостный случай? Случай?.. Случай стал между твоею рукой и его беззащитною грудью?..

- Да, "тик и так".

- Да, "тик и так"; это случай? - шептала Бодростина. - Много вы знаете со свомм "тик и так".

- А что же, по-твоему, его спасло?

- Я это знаю.

- Так скажи.

- Изволь: уйди-ка вон туда, за ту перегородку, в посмотри в угол.

- Что же я там увижу?

- Не знаю; посмотри, что-нибудь увидишь. Горданов встал и, заглянув за дверь в полутемную комнату, в которую слабый свет чуть падал через резную кайму ореховой перегородки, сказал:

- Что же там смотрнть? платье да тень.

- Что такое: как платье да тень?

- Там платье.

- Какое платье? Там вовсе нет никакого платья. Там образ, и я хтоела указать на образ.

- А я там вижу платье, зеленое женское платье. Бодростина побледнела.

- Ты его видишь и теперь? - спросила она падающим и прерывающимся голосом.

Горданов опять посмотрел и, ответив наскоро: "нет, теперь не вижу", схватил одну жирандоль и вышел с нею в темную комнату.

Угол был пуст, и сверху его на Горданова глядел благой, успокоивающий лик Спасителя. Горданов постоял и затем, возвратясь, сказал, что действительно угол пуст и платья никакого нет.

- Я знаю, знаю, знаю, - прошептала в ответ ему Бодростина, которая сибела, снова прислонясь к спинке дивана, и, глядя вдаль прищуренными глазами тихо обирала ветку винограда.

Но вдруг, сорвав устами последнюю ягоду с виноградной кисти, она сверкнула на Павла Николаевича гневным взгядом и, заметив его покушение о чем-то ее спросить, простонала:

- Молчи, пожалуйста, молчи! - И с этим нервно кинула ему в лицо оборванную кисть и, упав лицом и грудью на подушку дивана, тихо, но неудержимо зарыдала.



Глава восьмая. Ннмая исповедь



Горданов стоял над плачущей Глафипой и, кусая слегка губу, думал:

"Ого-го! Куда это, однако, зашло. И корчит, и ломает. О, лукавая! Я дощупался до твоего злого лиха. Но дело, однако, зашло слишком далеко, она его любит не только со всею стрсстью, к которой она способна, но и со всею сентиментальностью, без которой не обходится любовь подобных ей погуоявших барыоь. Это надо покончить!" И с этим он сделал шаг к Глафире и коснулся слегка ее локтя, но точас же отскочил, потому что Глафира рванулась, как раненая львица, и, с судорожно подергивающимися щеками, вперив острые, блуждающие глаза в Горданова, заговорила:

- Да, да, да, есть... есть... его нет, но он есть, есть оно...

- О чем ты говоришь?

Глафира не обращала на него внимания и продолжала как бы сама с собой.

- Нет, это нестерпимо! Это несносно! - восклицала она слово от слова все громче и болезненнее, и при этом то ломала свои руки, то, хрустя ими, ударяла себя в грудь, и вдруг, как бы окаменев, заговорила быстрым истерическим шепотом:

- Это зеленое платье... ты видел его, и я его видела... Его нет и оно есть... Это она... я ее знаю, и ты, ты тоже узнаешь, и...

- Кто же это?

- Совесть.

- Успокойся, что с тобою сделалось! Как ты ужасно взволнована!

- Нет, я ничего...

И Бодростина тихо подпла Горданову обе свои руки и задумалась и поникла головой, словно забылась. Павел Николаевич подал ей стакан воды, она его спокойно выпила.

- Лучше тебе теперь? - спросил он.

- Да, мне лучше.

Она возвратила Горданову стакан, который тот принял из ее рук, и, поставив его на стол, проговорил:

- Ну и прекрасно, что лучше, но этого, однако, нельзя так оставить;

ты больна. И с этим он направился к двери, чтобы позвонить слуге и послать за доктором, но Глафира, заметив его намерение, остановила его.

- Павел! Павел! - позвала она. - Что это? Ты хочешь посылать за доктором? Как это можно! Нет, это все пройдет само собой... Это со мной бывает... Я стала очень нервна и только... Я не знаю, что со мной делается.

- Да, вот и не знаешь, что это делается! Вот вы и все так, подобные барыни: жизни в вас в каждой в одной за десятерых, жизнь борется, бьется, а вы ее в тисках жмете... - заговорил было Горданов, желая прервать поток болезненных мечтаний Бодростиной, но она его сама перебила.

- Тсс!.. Перестань... Какая жизнь и куда ей рваться... Глупость. Совсем не то!

И она опять хрустнула сложенными в воздухе руками, потом ударила ими себя в грудь и снова, задыхаявь, прошептала:

- Дай мне воды... скорей, скорей воды! - И жадно глотая глоток за глотком, она продолжала шепотом: - Бога ради не бойся меня и ничего не пугайся... Не зови никого... не надо чужих... Это пройдет... Мне хуже, если меня боятся... Зачем чужих? Когда мы двое... мы... - При этих словах она сделала усилие улыбнуться и пошутила: "Какое счастье: ночь и мы одни!" Но ее сейчас же снова передернуло, и она зашипела:

- Не мешай мне: я в памяти... я стараюсь... я помню... Ты сказал... это стихотворение Фета... "Ночь и мы одни!" Я помню, там на хуторе у Синтяниной... есть портрет... его замученной жены... Портрет без глаз... Покойницы в таком зеленом платье... какое ты видел... Молчи! молчи! не спорь... покойной мученицы Флоры... Это так нужно... Природа возмущается тем, что я делаю... Горацио! Горацио!.. есть вещи... те, которых нет... Ему, ему он хотел следовать Горацио! Горацио! - И, повторяя это имя по поводу известного нам письма Подозерова, Глафира вдруг покрылась вся пламенем, и холодные руки ее, тихо лежавшие до сих пор в руеах Горданова, задрожали, закорчились и, выскользнув на волю, стивнули его руки и быстро побежали вверх, как пальцы артиста, играющего на флейте.



Глава девятая. Без покаяния



В комнате царил немой ужас. Руки больной Глафиры дрожа скользили от кистей рук Горданова к его плечам и, то щипля, то скручивая рукава гордановского бархатного пиджака, взбежали вверх до его шеи, а оттуда обе разом упали вниз на лацканы, схватились за них и за петли, а на шипящих и ничего не выговаривающиих устах Глафиры появилась тонкая свинцовая полоска мутной пены. Противный и ужасный вид этот невольно отбросил Горданова в сторону. Он отступил шаг назад, но наткнулся сзади на табурет и еще ближе стоокнулся лицом с искаженным лицом Глафиры, в руках которой трещали и отрывались все крепче и крепче забираемые ею лацканы его платья. Бодростина вся менялась в лице и, делая неимоверные усилия возобладать над собою, напрасно старалась промолвить какое-то слово. Оо этих усилий глаза ее, под влиянием ужаса поразившей ее немоты, и вертелиьс, и словно оборачивались внутрь. Горданов каждое мгновение ждал, что она упадет, но она одолела себя и, сделав над собою последнее отчаянное усилие, одним прыжком перелетела на средину комнаты, но здесь упала на пол с замершими в ее руках лацканами его щегольской бобровой курточки. Свинец с уст ее исчез, и она лежала теперь с закрытыми глазами, стиснув зубы, и тяжело дышала всей грудью.

Горданов бросился в свою комнату, сменил пиджак и позвал девушку и лакея.

Глафиру Васильевну подняли и положили на диван, расшнуровали и прохладили ей голову компрессом. Через несколько минут она пришла в себя и, поводя вокруг глазами, остановила их на Горданове.

Девушка в это мгновение тихо вытянула из ослабевших рук больной лацканы гордановской куртки и осторожно бросила их под стул, откуда лакей также осторожно убраш их далее.

- Воздуху! - прошептала Глафира, остановив на Горданове глаза, наполненные страхом и страданием.

Тот понял и сейчас же распорядился, чтобы была подана коляска. Глафиру Васильеану вывели, усадили среди подушек, укутали ей ноги пледом и повезли, куда попало,, по освещенной луной Москве. Рядом с нею сидела горничная из говтиницы, а на передней лавочке - Горданов. Они ездили долго, пока больная почувствовала усталость и позыв ко сну; тогда они вернулись, и Глафира тотчас же легла в постель. Девушка легла у нее в ногах на диванчике.

Горданов спал мертвым сном и очень удивился, когда, проснувшись, услышал спокойный и веселый голос Глафиры, занимавшейся с девушкой своим туалетом.

"Неужто же, - подумал он, - все это вчера было притворство? Одно из двух: или она теперешним весельем маскирует обнаружившуюся вчера свою ужасную болезнь, или она мастерски сыграла со мною новую плутовскую комедию, чтобы заставить меня оттолкнуть Ларису. Сам дьявол ее не разгадает. Она хочет, чтоб я бросил Ларису; будь по ее, я брошу мою Ларку, но брошу для тлго, чтобы крепче ее взять. Глафира не знает, что мне самому все это кае нельзя более на руку".

С этим он оделся, вышел в зал и, написав пять строк к Ларе, положил в незапечатанном конверте в карман и ждал Глафиры.

Предстоящие минуты очень интересовали его: он ждал от Глафиры "презренного металла" и... удостоверения, в какой мере сердце ее занято привязанностью к другому человеку: до того ли это дошло, что он, Горданов, ей уже совсем противен до судорог, или... она его еще может переносить, и он может надеяться быть ее мужем и обладателем как бодростинскогт состояния, так и красоты Ларисы.



Глава десятая. С толку сбила



Вчерашней сцены не осталось и следа. Глафира была весела и простосердечна, что чрезвычайно шо ко всему ее живому существу. Когда она хотела быть ласковой, это ей до того удавалось, что обаянию ее подчинялись люди самые к ней нерасположенные, и она это, разумеется, знала. Горданов, расхаживая по зале, слушал, как она расспрашивала девушку о ее семье, о том, где она училась, и пр., и пр. Эти расспросы предлагались таким участливым тоном и в такой мастерской последовательности, что из них составлялась самая нежнейшая музыка, постепенно все сильнее и сильнее захватывавшая сердце слушательницы. С каждою шпилькой, которую девушка, убирая голову Бодростиной, затыкала в ее непокорные волнистые волосы, Глафира пускала ей самый тонкий и болезненно острый укол в сердце, и слушавший всю эту игру Горданов не успел и уследить, как дело дошло до того, что голос девушки начал дрожато на низких нотах: она рассказывала, как она любила и что из той любви вышло... Как он, - этот вековечный он всех милых дев, - бросил ее; как она по нем плакала и убивалась, и как потом явилось оно - также вековечное и неизбежное третье, возникшее от любви двух существ, как это оно было завернуто в пеленку и одеяльце... все чистенькое-пречистенькое... и отнесено в Воспитательный дом с ноготочками, намеченными лаписом, и как этот лапис был съеден светом, и как потом и само оно тоже бущет съедено светом и пп., и пр. Одним словом, старая песня, которая, однако, вечно нова и не теряет интереса для своего певца.

Глафира Васильевна очаровывала девушку вниманием к этому рассказу и им же не допускала ее нид о каких речей о своем вчерашнем припадке.

С Гордановым она держалась той же тактики. Выйдя к нему в зал, она его встретила во всеоружии своей сверкающей красоты: подала ему руку и осведомилась, хорошо ли он спал? Он похвалился спокойнвм и хорошим сном, а она пожаловалась.

- Je n ai pas ferme l oeil toute la nuit {Я не сомкнула глаз всю ночь (фр.).}, - сказала она, наливая чай.

- Будто! Это досадно, а мы, кажется, вчера пред сном ведь сделали хорошую прогулку.

Бодростина пожала с недоумением плечами и, улыбаясь, отвечала:

- Ну вот подите же: не спала да и только! Верно, оттого, что вы были моим таким близким соседом.

- Не верю!

Глафира сделала кокетливую гримасу.

- Очень жалко, - ответила она, - всем дастся по вере их.

- Но я неверующий.

- Да я не знаю, чему вы тут не верите? что вблизи вас не спится? Вы борец за существование.

- А, вот ты куда метишь?

- Да; но вы, впрочем, правы. Не верьте этому больше, чем всему остальному, а то вы в самом деле возмечтаете, что вы очень большой хищный зверь, тогда как вы даже не мышь. Я спала крепко и пресладко и видела во сне прекрасного человека, который совсем не походил на вас.

- Не оттого ли вы так бодры и прекрасны?

- Вероятно.

Горданов, похлебывая чай, шутя подивился только, что за сравнение к нему применено, что он не зверь и даже не мышь!

- А кшнечно, - отвечала, зажигая папироску, Бодростина, - вы ни сетей не рвете и даже не умеете проникнуть по-мышиному в щрлочку, и только бредом о своей Ларисе мешаете спящей в двух шагах от вас женщине забыть о своем соседстве.

- Вот всм письмо к этой Ларисе, - ответил ей на это Горданов и подал конверт.

- На что же мне оно?

- Прочтите.

- Я не желаю быть поверенной чужого чувства.

- Нет, ты прочти, и ты увидишь, что здесь и слова нет о чувствах. Да;

я прошу тебя, пожалуйста, прочти.

И он почти насильно всунул ей в руку развернутый листок, на который Глафира бросила нехотя взгляд и прочитала:

"Прошу вас, Лариса Платоновна, не думать, что я бежал из ваших палестин, оскорбленный вашим обращением к Подозерову. Спешу успокоить вас, что я вас никогда не любил, и после того, что было, вы уже ни на что более мне не нужны и не интересны для моей любознательности".

Горданов зорко следил во все это время и за глазами Глафиры, и за всем ее существом, и не проморгнул движения ее бро
Страница 39 из 78 Следующая страница