Н.С.Лесков. На ножах. Страница 41

нка без удочки; так оно и есть; подплывает карась, повертится да и уйдет, а там голец толкнется, пескарь губами пошлепает, пока развек акой шершавый ерш хапнет, да уж совсем слопает. Ларка... нет, эта Ларка роковая: твой муж правду говорит, что ее, как калмыцкую лошадь, один калмык переупрямит.

В ответ на это замечание послышался только тихий вздох.

- Да, вот видишь ли, и вздохнула? А хочешь ли я тебе скажу, почему ты вздыхааешь? Потому, что ты сама согласна, что в ней, в нашей прекрасной Ларочке, нет ничего достойного любви или уважения.

Синтянина на это не ответила ни слова, а головс Ларисы судорожно оторвалась от спинки кресла и выдвинулась вперед с гневным взором и расширяющимися ноздрями.

Форова не прерывала нити занимающих ее мыслей и продолжала свой разговор.

- Нет, ты не отмалчивайся, - говорила она, - мы здесь одни, нас двух никто третий здесь не слышит, и я у тебя настоятельно спрашиваю; что же. уважаешь разве ты Ларису?

- Уважаю, - решитеельно ответила Синтянина.

- Лжешь! Ты честная женщина, ты никого не погубила и потому не можешь уважать такую метелицу.

- Онс метелица, это правда, но это все оттого только, что она капризна, - отвечала генрральша.

- Да вот изволишь видеть: она только капризна, да пустоголова, а то всем бы взяла.

- Ну извини: у нее есть ум.

- Необыкновенно как умна! Цены себе даже не сложит, колочка не выберет, на какой бы себя повесить! И то бы ей хорошо, а это еще лучше того, ступит шаг да оглянется, пойдет вперед и опять воротится.

- Все это значит только то, что у нее беспокойное воображение.

- Ну, вот выдумай еще теперь беспокойное воображение! Все что-нибудт виновато, только не она сама! А я вам доложу-с одно, дорогая моя Александра Ивановна, что как вы этого не называйте, - каприз ли это или по-новому беспокойное воображение, а с этим жить нельзя!

Генеральша пожала плечами и отвечала:

- Однако же люди живут с жпнщинами капризными.

- Живут-с? Да, с ними живут и маются и век свой губят. Из человека сила-богатырь вышел бы, а кисейный рукав его на ветер пустит, и ученые люди вроде вас это оправдывают. "Женщина, женщина!" говорят. "Женщины несчастные, их надо во всем оправдывать".

- Я не оправдываю ни женщин, ни Ларисы, и, пожалуйста, прошу тебя, не считай меня женским адвокатом; бывают виноватые женщины, есть виноватые мужчины.

- Как же вы не оправдываете Ларису, когда вы ее даже уважаете? - настаивала майорша.

- Я в Ларисе уважаю то, что заслуживает уважения.

- Что же-с это, что, позвольте узнать? Что же вы в ней уважаете?

- Она строгая, честная девушка.

- Что-с?

- Она строгая к себе девушка; девушка честная, не болтушка, не сплетница; любит дом, любит чтение и беседу умных людей. А все остальное... от этого ей одной худо.

- Она строгая девушка? Она честная? Поздравляю!

- Разве ты о ней каким-нибудь образо узнала что-нибудь нехорошее?

- Нет, образом я ничего не узнала, а меня это как поленом в лоб свистнуло... но только нечего про это, нечего... А я сказала, что не хочу, чтоб Андрей Иванович принимал как святыню ее, обцелованную мерзкими губами; я этого не хочу и не хочу, и так сделаю.

Разгорячившаяся Фороуа забылась и громко хлопнула по столу ладонью.

- Да! - подтвердила она, - я так сделаю: дрянь ее бросила, а хорошему я не дам с ней обручиться.

- Дрянь бросила, а хороший поднимет, - проговорила Синтянина. - - Это так нередко бывает, моя Катя.

- Ну бывает или не бывает, а на этот раз так не будет! Клянусь Богом, мужем моим, всем на свете клянусь: этого не будет! Подыми только его Господь, а уж тогда я сама, я все ему открою, и он ее бросит.

- Как же ты можешь за это ручаться? Ну, ты скажешь ему, что она капризница, но большею частью все хорошенькие женщины капризны.

- Нет, я и другое еще скажу.

- Ну... ты, положим, скажешь, что она кого-то когда-то поцеловала, что ли... - произнеала, несколько затрудняясь, генеральша, - но что же из этого?

- Так это ничего! Так это, по-твоему, ничего? Ну, не ожидала, чтобы ты, ты, строгая, чистая женщина, девушкам ночные поцелуи с мерзавцами советовала.

- Я и никогда этого не советовала, но скажу, что это бцвает.

- И что это ничего?

- Почти. Спроси, пожалуйста, по совести всех дам, не случалось ли им поцеловать мужчину до замужества, и ручаюсь, что редкой этого не случалось; а между тем это не помешало многим из них быть потом и очень хорошими женами и матерями.

- Ну, а я говорю, что она не будет ни хорошей женой, ни хорошей матерью; мне это сердце мое сказало, да и я знаю, что Подозеров сам не станет по-твоему рассуждать. Я видела, как он смотрел на нее, когда был у тебя в последний раз пред дуэлью.

- Как он на нее смотрел? Я ничего особенного не видала.

- Именно особенно: совсем не так, как глядел на нее прежде. Бровки-то с губками, видно, уже наприторели, а живая душа за душу потянула.

- Что это?.. другая любовь, что ли?

- Да-с.

- Это любопытно, - уронила с легким смущением в голосе генеральша.

- А ты не любопытствуй, а то я ведь, пожалуй, и скажу.

- Пожалуйста, пожалуйста, скажи.

- Да ты же сама эта живая душа, вот кто!

- Ну ты, Катерина, в самом деле с ума сходишь.

- Нимало не схожу: ты его любишь, и он к тебе тоже всей душой потянулся, и, придет время, дотянется.

Генеральша еще более смущенным голосом спросила:

- Что за вздор такой, как это он - дотянется?

- Да отчего ж нет? Ты молода, ему тридцать пять лет, а мужу твоему дважды тридцать пять, да еще не с хвостиком ли? Иван Демьянович умрет, а ты за Андрюшу замуж выйдешь. Вот и весь сказ. Не желаешь, чтобы так было?

Послышался шорох, и две женские фигуры в обеих смежных комнатах встали и двинулись: Лариса скользнула к кровати Подозерова и положила свою трепещущую руку на изголовье больного, а Александра Ивановна сделала шаг на середину комнаты и, сжав на груди руки, произнесла:

- Нет, нет, ты лжешь! Видит Бог мое сердце, я не желаю смерти моему мужу! Я желаю ему выздоровления, жизни, покоя и примирения со всем, пред чем он не прав. И это так и будет: доктор сегодня сказал, что Иван Демьянович уже полоижтельно вне всякой опасности, и мы поедем в Петербург; там вынут его пулю, и он будет здоров,

- Да, да, все это вы сделаете, а все-таки будет так, как я сказала: старому гнить, а молодым жить. Ты этого не хочешь, но тебе это желается; оно так и выйдет.

При этих новых словах Форовой фигура генеральши, обрисовавшаяся темным силуэтом на сером фоне густых сумерок, поднялась с дивана и медленно повернулась.

- Катя! это уже наконец жестоко! - проговорила она и, закрыв рукой лицо, отошла к стене. Она как бы чего оробела, и на веках ее глаз повисли слезы. В это же самое мгновенье, в другой комнате, Лара, упершись одною рукой в бледный лоб Подозерова и поднимая тоненьким пальцем его зеницы, другою крепко сжала его руку и, глядя перепуганным взглядом в расширенные зрачки больного, шептала:

- Встаньте, встаньте же, встаньте! Проснитесь... я люблю вас! Лариса должна была несколько раз кряду повторить свое признание, прежде чем обнаружилось хотч слабое действие того волшебства, на которое она рассчитывала. Но она так настйчиво теребилс больного, что в его глазах наконец блеснула слабая искра сознания, и он вышел из своего окаменелого бесчувствия.

- Слышите ли вы, слышите ли, что я говорю вам? - добивалась шепотом Лара, во всю свою силу сжимая руку больного и удерживая пальцами другой руки веки его глаз.

- Слы...ш...ш...ш...у! - тихо протянул Подозеров.

- Узпаете ли вч меня?

- Уз...на... ю.

- Назовите же меня, назовите: кто я?

- Вы?..

Больной вдруг вперил глаза в лицо Лары и после долгого соображения ответил:

- Вы не она.

Лариса выбросила из своих рук его руку, выпрямилась и, закусив нижнюю губку, мысленно послала не ему, а многим другим одно общее проклятие, большая доля которого без раздела досталась генеральше.



Глава четырнадцатая. Раненого берут в плен



Описанная неожиданная сцена между Ларисой и Подозеровым произошла очень быстро и тихо, но тем не менее, нарушив безмолвие, царившее во все это время покоя больного, она не могла утаиться от двух женщин, присутствовавших в другой комнате, если бы внимание их в эти минуты не было в сильнейшей степени отвлечено другою неожиданностью, которая, в свою очередь, не обратила на себя внимания Ларисы и Подозерова только потому, что первая была слишком занята своими мыслями, а второй был еще слишком слаб для того, чтобы соображать разом, чро делается здесь и там в одно и то же время.

Дело в том, что прежде чем Лара приступпла к Подозерову с решительным словом, на крыльце деревянного домика, занимаемого Андреем Ивановичем, послышались тяжелые шаги, и в тот момент, когда взволнованная генеральша отошла к стене, в темной передней показалась еще новая фигура, которой нельзя было ясно разглядеть, но которую сердце майорши назвало ей по имени.

Катерина Астафьевна, воззрясь в темноту, вдруг позабыла всякую осторржность, требуемую близостью больного и, отчаянно взвизгнув, кинулась вперед, обхватила вошедшую темную массу руками и замерла на ней.

Генеральша торопливо оправилась и зажгла спичкой свечу. Огонь осветил пред нею обросшую косматую фигуру майора Филетера Форова, к которому в исступлении самых смешанных чувств ужаса, радшсти и восторга, припала полновесная Катерина Астафьевна. Увидев при огне лицо мужа, майорша только откинула назад голову и, не выпуская майора из рук, закричала: "Фтр! Фор! ты ли это, мой Фор!" - и начала покрывать поцелуями его сильно поседевшую голову и мокрое от дождя и снега лицо.

- Ты это? Ты? Говори же мне, ты или нет? - добивалась она, разделяя каждое слово поцелуем, улыбкой и слезами.

- Ну вот тебе на! Я или нет? Разумеется, я, - отвечал майор.

- Господи! Я глазам своим не верю, что это ты!

- Ну так поверь.

Майорша не отвечала: она действительно, как бы не доверяя ни зрению своему, ни слуху, ни осязанию, жалась к мужу, давила его плечи своими локтями и судорожно ерошила и сжимала в дрожпщих руках его седые волосы и обросшую в остроге бороду.

- Откуда же ты, да говори же скорее: убежал?.. Я теебя скрою...

- Ничуть я не убежал, и нечего тебе меня скрывать. Здравствуйте, Александра Ивановна!

Генеральша отвечала пожатием руки на его приветствме и со своей стороны спросила:

- Как это вы, Филетер Иванович? - А очень просто: сначала на цепь посадили, а нынче спустили с цепи, - только и всего. Следствие затянулось; Горданов с поручительством уехал, и меня, в сравнение со сверстниками, на поруки выпустили. Спасибо господину Горданову!

- Да, спасибо ему, разбойнику, спасибо! Но что же мы стоим? Иди же, дружочек, садись и расскажи, как ты пришел... Только тихо говори, бедный. Андрюша чуть жив.

- Пришел я очень просто: своиии ногами, а Андрей Иванович где же лежит?

- Тут за стеной. Тише, он теперь спит, а мы с Сашутой тут и сидели... Ее Ивану Демьянычу, знаешь, тоже легче... да; Саша повезет его весной в Петербург, чтоб у него вынули пулю. Не хочешь ли чаю?

- Ничего, можно и чаю; я там привык эту дрянь пить.

- Садись же, а я скажу человеку, чтобы поставил самовар. Ты ведь не заходил домой... ты прямо?..

- Прямо, прямо из острога, - отвечал майор, усаживаясь рядом с Синтяниной на диване и принимаясь за сооружение себе своей обычной толстой папиросы.

- Я боялся идти домой, - заговорил он, обратясь к генеральше, когда жена его вышла. - Думал: войду в сумерках, застану одну Торочку: она" бедное творенье, перепугается, - и пошел к вам; а у вас говорят, что вы здесь, да вот как раз на нее и напал. Хотел было ей башмаки купить, да лавки заперты. А что, где теперь Лариса Платоновна?

- Она, верно, дома.

- Нет, я был у нее; ее дома нет. Я заходил к ней, чтобы занять пять целковых для своего поручителя, да не нашел ее и отдал ему с шеи золотой крест, который мне Торочка в остроге повесила. Вы ей не говорите, а то обидится.

- А кто же за вас поручился? Впрочем, что я спрашиваю: конечно, друг ваш, отец Евангел.

- А вот же и не отец Евангел: зачем бы я Евангелу крест отдал?

- И правда: я вздор сказала.

- Да, кажется, что так. Нет, за меня не Евангел поручился, а целовальник Берко. Друг мой отец Евангел агитатор и сам под судом, а следовательно, доверия не заслуживает. Другое дело жид Берко; он "цестный еврей". Но все дело не в том, а что я такое вижу... те!.. те!.. тише.

Синтянина взглянула по направлению, по которому глядел в окно майор, и глазам ее представилась огненная звездочка. Еще мгновение, и эта звездочка вдруг красным зайцем перебежала по соседской крыше и закурилась дымом.

- Пожар! по соседству пожар, у соседей! - задыхаясь, прошептала, вбегая, Форова.

Майор, жена его и генеральша выбежали на крыльцо и убедились, что действительно в двух шагах начинался пожар и что огонь через нечколько минут угрожал неминуемою опасностью квартире Подозерова. Больного надо было спавать: надо было его взять и перенеести, но куда? вот вопрос. Неужто в гостиницу? Но в гостиницах так беспоккойно и бесприютно. К Форовым? но это далеко, и потом у них тоже не Бог весть какие поместительные чертоги... К Синтяниным?.. У тех, разумеется, есть помещение, но генерал Иван Демьяныч сам очень слаб, и хотя он давно привык верить жене и нечег оза нее опасаться, однако же он подозрителен, ревнив; старые страсти могут зашевелиться. Это промелькнуло в голове генеральши одновременно с мыслью взять к себе больного, и промелькнуло особенно ясно потому, что недавние намеки насчет ее чувства к Подозерову были так живы и, к крайнему ее стыду, к крайней досаде ее, не ствсем безосновательны.

"Вот и казнь! - подумала она. - Вот и начинается казнь! Над чем бы я прежде не остановилась ни одного мгновения, над тем я теперь размышляю даже тогда, когда дело идет о спасении человека..."

Но пока генеральша предавалась этим размышлениям, на дворе и на улице закипела уже пожарная суматоха, и через минуту она должна была неизбежно достичь до ушей больного и перепугать, а может быть, и убить его своею внезапностью. Настала крайняя необходимость сейчас же решиться, что предпринять к его спасению, - а между тем все только ахали и охали. Катерина Астафьевна бросалась то на огород, то за ворота, крича: "Ах, Господи, ах, Николай угодник, что делать?" Синтянина же, решив взять ни на что несмоття больного к себе, побежала в кухню искать слугу Подозерова, а когда обе эьи женщины снова столкнулись друг с другом, вбегая на крыльцо, вопрос уже был решен без всякгго их участия. Они в сенях встретили Форова, который осторожно нес на руках человека, укутанного в долгорунную баранью шубу майора, а Лариса поддерживала ноги больного и прикрывала от ветра его истощенное тело. О том, кто эта ноша - нечего было спрашивать. Катерина Астафьевна и Синтянина только воскликнули в один голос: "куда вы это?" - на что Лара, не оборачиваясь к ним, ответила: "ко мне", - и эффектное перенесение шло далее, по ярко освещенному двору, по озаренным заревом улицам, мимо людей толпящихся, осуждающих, рассуждающих и не рассуждающих.

Синтянина и Форова последовали за Ларой и майором. Когда больного положили в кабинете отсутствующего Жозефа Висленева, Филетер Иванович поспешил опять на пожар и, найдя помощников, энергически принялся спасать подозеровские пожитки, перетаскивая их на висленевский двор. К утру все это было окончено, и хотя квартира Подозерова не сгорела, а только несколько потерпела от пожарного переполоха, но возвратиться в нее было ему неудобно, пока ее снова приведут в порядок; а трм временем обнаружились и другие препятствия, состоявшие главным образом в том, что Лара не хотела этого возвращения. Она дала это понять всем к ней близким в тот же самый вечер, как Подозеров был положен в кабинете ее брата.

Лара вдруг обнаружила быстрейшую распорядительность: она, с помощью двух слуг и Катерины Астафьевны с генеральшей, в несколько минут обратила комнату брата в удобное помещееие для больного и, позвав врача, пользовавшего Подозерова, объявила Форовой и Синтяниной, что больнйо требует покоя и должен остаться исключительно на одних ее попечениях.

Генералььша и майорша переглянулись.

- Мы, значит, теперь здесь лишние? - спросила Катерина Астафьевна.

- Да, вам, тетя, хорошо бы посмотреть, что там... делается с его вещами, а здесь я сама со всем управлюсь, - спокойно отвечала Лара и ушла доканчивать свои распоряжения.

Форова и Синтянина остались вдвоем в пустой зале.

- Что же? Это значит раненый теперь в плен взят, что ли? - молвила майорша.

Синтянина в ответ на это только пожала плечами, и обе эти женщины молча пошли по домам, оставив Ларису полною госпожой ее пленника и властительницей его живота и смерти.



Глава пятнадцатая. Роза из сугроба



Больной оставался там, где его положили; время шло, и Лариса делала свое дело - чуть только Подозеров, получивши облегчение, начал снова явно понимать свое положение, Лара, строго удалявшая от больного всех и особенно Синтянину, открыла ему тайну унижения, претерпенного ею от Горданова.

Это было вечером, один на один: Лариса открыла Испанскому Дворянину все предшествовавшее получению от Павла Николаевича оскорюительного письма. При этом рассказе Ларису, конечно, нельзя бфло бы упрекнуть в особенной откровенности, - нет, она многое утаивала и совсем скрыла подробности поцелуя, данного ею Павлу Николаевичу на окне своей спальни; но чем неоткровеннее она была по оиношению к себе, тем резче и бесповоднее выходила наглость Горданова, а Подозеров был склонен верить на этоо счет очень многому, и он, действительно, верил всему, что ему говорила Лариса. Когда последняя подала ему известное нам письмо Горданова, Подозеров, пробежав его, содрогнулся, откинул далеко от себя листок и проговорил:

- Я только одного не постигаю, как такой поступок до сих пор не наказан!

И Подозеров начал тихо вытирать платком свои бледные руки, в которых за минуту держал гордановское письмо.

- Кто же может его наказать? - молвила потерянно Лариса.

- Тот, кто имеет законное право за вас вступаться, - ваш брат Жозеф. Это его обязанность... по крайней мере до сих пор у вас нет другого защитникс.

- Мой брат... где он? Мы не знаем, где он, и к тому... эта история с портфелем...

Подозеров поглядел на Ларису и, поправясь на изголовье, ответил:

- Так вот в чем дело! Он не смеет?

- Да; я совершенно беспомощна, беззащитна и... у меня даже не может быть другого защитника, - хотела досказать Лара, но Подозеров понял ее и избавил от труда досказать это.

- Говорите, пожалуйста: чего вы еще боитесь, что еще вам угрожает?

- Я вся кругом обобрана... я нищая.

- Ах это!.. да разве уже срок закладной дома минул?

- Да, и этот дом уюе больше не мой; он будет продан, а я, как видите, - оболгана, поругана и обесчещена.

Лариса заплакала, склоня свою фарфоровую голову на белую ручку, по которой сбегал, извиваясь, как змея, черный локон.

Подозеров молча глядел несколько времени и наконец сказал даже:

- Что же теперь делать?

- Не знаю; я все потеряла, все... все... состояние, друзей и доброое имя.

- И отчего я здесь у вас не вижу... ни Катерины Астафьевны, ни майора, ни Синтяниной?

- Тетушке из Москвы прислали копию с этого письма; она всему верит и презирает меня.

- Боже! какой страшный мерзавец этот Горданов! Но будто уже это письмо могло влиять на Катерину Астафьевну и на других?

Лариса вместо ответа только хрустнула руками и прошептала:

- Я пойду в монастырь.

- Что такое? - переспросил ее изумленный Подозеров и, получив от нее подтверждение, что она непременно пойд
Страница 41 из 78 Следующая страница