Н.С.Лесков. На ножах. Страница 44

о сокрушало, и сокрушало в одном отношении. Она боялась за дууш Форова и всегда лелеяла заветную мечту "привести его к Богу".

Эта мысль в первый раз сверкнула в ее голгве, когда принесенный в госпиталь раненый майор пришел в себя и, поведя глазами, остановил их на чепце Катерины Астафьевны и зашевелил губами.

- Что вам: верно, желаете батюшку позвать? - участливо спросила она раненого.

- Совсем нет; а я хочу выплюнуть, - отвечал Форшв, отделя опухшим языком от поднебесья сгусток запекшейся крови.

- Вы не веруете в Бога? - грустно вопросила религиозная Катерина Астафьевна.

Майор качнул утвердительно головой.

- Ах, это ужасное несчастие!

И с тех пор она начала нежно за ним ухкживать и положила в сердце своем надежду "привести его к Богу"; но это ей никогла не удавалось и не удалось до сих пор.

Во все время службы майора в полку она не без труда достигла только одного, чтобы майор не гасил на ночь лампады, которую она, на свои трудовые деньги, теплила пред образом, а днем не закуривал от этой лампады своих растрепанных толстых папирос; но удержать его от богохульных выходок в разговорах она не могла, и радовалассь лишь тому, что он подобных выходок не дозволял себе при солдатах, при которых даже и крестился, и целовал крест. По удалении же в свой городок, подруга майора, возобновив дружеские связи с Синтяниной, открыла ей свои заботы насчет обращения Форова и была несказанно рада, замечая, что Филетер Иванович, что называется, полюбил генеральшу.

- Нравится она тебе, моя Сашурочка-то? - говорила Катерина Астафьевна, заглядывая в глаза майору.

- Прекрасная женщина, - отвечал Форов.

- А ведо что ее делает такою прекрасною женщиной?

- Что? Я не знаю что: так, хорошая зародилась.

- Нет; она христианка.

- Ну да, рассказывай! Будто нет богомольных подлецов, точно так же, как и подлецов не молящихся?

И майор отходил от жены с явным нежеланием продолжать подобные разговоры.

Затем он сошелся у той же Синтяниной с отцом Евангелом и заспорил было на свои любимые темы о несообразности вещественного поста, о словесной молитве, о священстве, которое он называл "сословием духовных адвокатов"; но начитанный и либеральный Евангел шутя оконфузил майора и шутяя успокоил его словами, что "не ядый о Господе не ест, ибо лишает себя для Бога, и ядый о Господе ест, ибо вкушая хвалит Бога".

Форов сказал:

- Если так, то не о чем спорить. Впрочем, я в этом и не знаток.

- А в чем же вы по этой части велипий знаток?

- В чем? В том, что ясно разумом постигаю моим.

- Например-с?

- Например, я постигаю, что никакой всемогущий опекун в дела здешнего мира не мешается.

- Так-с. Это вы разумом постигли?

- Да, разумеется, потому что иначе разве могли бы быть такие несправедливости, видя которые у всякого мало-мальски честного человека все кишки в брюхе от негодования впртятся.

- А мы можем ли постигать, что справедливо и что несправедливо?

- Вот тебе на еще! Конечно, можем, потому что мы факт видим.

- А факт-то иногда совсем не то выражает, что оно значит.

- Темно.

- А вот я вас сейчас в этом просвещу, если угодно.

- Сделайте милость.

- Извольте-с. Положим, что есть на свете мать, добрая, предобрая женщина, которая мухи не обидит. Допускаете вы, что может быть на свете такая женщина?

- Ну-с, допускаю: вот моя Торочка такая.

- Ну-с, прекрасно! Теперь допустим, что у Катерины Астафьевны есть дитя.

- Не могу этого допустить, потому что она уже не в таких летах, чтобы детей иметь.

- Ну, все равно: допустми это как предположение.

- Зачем же допускать нелепые предположения. Евангел улыбнулся и сказал:

- Вы мелочный человек: вас занимает процесс спора, а не искомое; но все равно-с. Извольте, ну нет у нее ребенка, так у нее есть вот собака Драдедам, а этот Драдедам пользуется ее вниманием, которого он почему-нибудь заслуживает.

- Допускаю.

- Теперь-с, если б этот Драдедам был болен и ему нужно было дать мяса, а купить его негде.

- Ну-с?

- Вот Катерина Астафьевна берет ножик и режет голову курице и варит из нее Драдедаму похлебку: справедливо это или нет?

- Справедливо, потому что Драдедам благороднейшее создание.

- Так-с: а курица, которой отрезали голову, непременно думала, что с нею поступали ужасно несправедливо.

- Что же вы этим доказали?

- То, что факт жестокости тут есть: курица убита, - это для нее жестоко и с ее куриной точки зрения несправедливо, а между тем вы сами, существо гораздо высшее и, умнейшее курицы, нашли все это спраседливым.

- Гм!

- Да, так-с. Есть будто факт жестокосердия, но и его нет.

- Ну уж этого совсем не понимаю: и оно есть, и его нет.

- Да нет-с ее, жестокости, нет, ибо Катерина Астафьевна остается столь же доброю после накомления курицей Драдедама, как была до сего случая и во время сего случая. Вот вам - есть факт жестокости и неспрраведливости, а он вовсе не значит того, чем кажется. Теперь возражайте!

- Я не хочу вам возражать, - отвечал, подумав, Форов.

- А почему, спрошу?

- Почему?.. потому что я в этом не силен, а вы много над этим думали и имеете начитанность и можете меня сбить, чего я отнюдь не желаю.

- Почему же вы не желаете прийти к какой-нибудь истине и разубедиться в заблуждении?

- Тк, не желаю, потому что не хочу забивать себе и без того темные

памороки этою путаницей.

- Памороки не хотите забивать? Гм! Нет-с, это не потому.

- А почему же?

Евангел снова улыбнулся и, сжав легонько руку майора немножко пониже локтя, ласково прогворил:

- Вы потмоу не хотите об этом говорить и думать как следует, что души вашей коснулось святое сомнение в справедливости рутины безверия! И посмотрите зато сюда!

С этим отец Евангел, подвинув слегка майора к себе, показал ему через дверь другой комнаты, -как Катерина Астафьевна, слышавшая весь их разговор, вдруг упала на колени и, протянув руки к освященному лампадой образнику, плакала радостными и благодарными слезами.

- Эти слезы с неба, - шепнул Евангел.

- Бабье, ото всего плачут, - сухо отвечал, отворачиваясь, майор. Но веселый Евангел вдруг смутился и, взяв майора за руку, тем же добродушным тоном проговорил:

- Бабье-с? Вы сказали бабье?.. Это недостойно вашей образованности... Женщины - это прелесть! Они наши мироносицы: без их слез этот злой мир зсакоруз бы-с!

- Вы диалектик.

- Да-с: я диалектик; а вы баба, ибо боитесь свободомыслия и бежите чистого чувства, женской слезой пробужденного. Что-с? Ха-ха-ха... Да вы ничего, не робейте: это ведь проходит!



Глава двадцатая. Еще о них же



На другой день после этой беседы, происходившей задолго пред теми событиямт, с которых мы начали свое повествование, майор Фортв, часу в десятом утра, пришел пешком к отцу Евангелу и сказал, что он ему очень понравился.

- Неужели? - отвечал веселый священник. - Что ж, это прекрасно:

это значит, мы чесиные люди, да!.. а жены у нас с вами еще лучше нас самих. Я вам вот сейчас и покажу мою жену: она гораздо лучше меня. Паинька! Паинька! Паинька! - закричал отец Евангел, удерживая за руку майора и засматривая в дверь соседнего покоя.

- Чего тебе нужно, Паинька? - послышался оттуда звонкий, симпатический, молодой голос.

- "Паинька", это она меня так зовет, - объяснил майору Евангел. - Мы привыкли друг на друга все "ты паинька" да "ты паинька", да так уж свои имена совсем и позабыли... Да иди же сюда, Паинька! - возвысил он несколько нетерпеливо свой голос.

В дверях показалась небольшая и довольно худенькая, несколько нестройно сложенная молодая женщина с очень добрыми большими коричневыми глазами и тоненькими колечками темных волос на висках.

Она была одета в светлое ситцевое платье и держала в одной руке полоскательную фарфоровую чашку с обваренным миндалем, который обчищала другою, свободною рукой.

- Ну чоо ты здесь, Паинька? Какоц ты беспокойный, что отрываешь меня без толку? - заговорила она, ласково глядя на мужа и на майора.

- Как без толку, когда гость пришел.

- Ну так что же гость пришел? Они к нам часто будут ходить.

- Превосходно сказано, - воскликнул Форов. - Буду-с.

- Да; она у меня преумная, эта Пайка, - молвил, слегка обнимая жену, Евангел.

- Ну вот уж и умная! Вы ему не верьте: я в лесу выросла, верее молилась и пню поклонилася, - так откуда я умная буду?

- Нет; вы ей не верьте: она преумная, - уверял, смеясь и тряся майора за руку, Евангел. - Она вдруг иногда, знаете, такое скажет, что только рот разинешь. А они, Паинька, в Бога изволят не веровать, - обратился он, указывая жене на майора.

- Ну так что же такое: они после поверят.

- Видите, как рассуждает!

- Да что ж ты надо мной смеешься? Разумеется, что не всем в одно время верить. Ведь они добрые?

- Ну так что же, что добрый? А как он в царстве небесном будет? Его не пустят.

- Нет, пустят.

- Извольте вы с ней спорить! - рассмеялся Евангел. - Я тебе, Пайка, говорю: его к верующим не пустят; тебе, попадье, нельзя этого не знать.

- Ну, его к неверующим пустят.

- Видите, видите, какая бедовая моя Пайка! У-у-у-х, с ядовитостьб женшина! - продолжал он, тихонько, с нежностью и восторгом трогая жену за ее свежий раздвоившийся подбородок, и в то же время, оборотясь к майору, добавил: - Ужасно хитрая-с! Ужасно! Один я ее только постигаю, а вы о ней если сделаете заключение по этому первому свиданию, так непременно ошибетесь.

- Да я их совсем и не в первый раз вижу, - перебила его попадья, перемывая в той же полоскательной чашке свой миндаль. - Я их уже видела на висленевском дворе, и мы кланялись.

- Не помню-с, - отвечал майор, с любовию артиста разглядывая это прекрасное творение, как раз подходящее, по его мнению, к типу наипочтеннейших женщин на свете.

- Как же не помните, - толковала попадья, - вы еще шли с супругой... или кто она вам доводится, Катерина-то Астафьевна?.. Да! вы шли по двору, а мы с генеральшей Александрой Ивановной сидели под окном, вишни чистили и вам кланялись.

- Не помню-с.

- Как же-с, а я помню: вы вот теперь в штанах, а тогда были в подштанах.

- Как в подштанах-с? - изумился майор.

- Так, в этаких в белых, со штрифами.

Майор засмеялся, а отец Евангел, хохоча, ударяя себя ладонями по коленам, восклицал:

- Ах, Паинька! Паинька! проговорились вы, прелесть моя, проговорились! Попадья слегка вспыхнула и хотела возражать мужу, но как тот махал на нее руками и кричал: "т-с, т-с, т-с! молчи, Пайка, молчи, а то хуже скажешь", то она быстро выбежала вон и начала хопотать о закуске.

- Какая чудесная женщина! - сказал, глядя вслед ей, майор.

- То есть превосходнейшая-с, а не только чудесная, - согласился с ним Евангел. - Видите, всех хочет в царство небесное поместмть: мы будеп в своем царстве небесном, а вы в своем.

Евангел расхохотался.

- Вы давно женаты? - спросил майор.

- Семь лет женат, да-с, семь лет, но в том числе она три года была в гусара влюблена, а, однако, еще я всякий день в ней открываю новые достоинства.

- Гм!.. а в гусара-таки была влюблена?

- Ужасно-с! Каких это ей, беднкнькой, мук стоило, если бы вы знали! Я ей студентом нравился, а в рясе разонравился, потому что они очень танцы любили, да! А тут гусары пришли, ну, шнурочки, усики, глазки... Она, бедняжка, одним и пленилась... Иссохла вся, до горловой чахотки чуть не дошла, и все у меня на груди плакала. "Зачем, - бывало, говорит, - Паинька, я не могу тебя любить, как я его люблю?"

- Ну, а вы же что?

- Стыдно сказать, право.

- Однако же?

- Да что-с? сижу бывало, глажу ее по головке да и реву вместе с нею. И даже что-с? - продолжал он, понизив голос и отводя майора к окну. - Я уже раз совсем порешил: уйди, говорю, коли со мной так жить тяжело; но она, услыхав от меня об этом, разрыдалась и вдруг улыбается: "Нет, - говорит, - Паинька, я никуда не хочу: я после этого теперь опять тебя больше люблю". Она влюбчива, да-с. Это один, один ее порок: востррженна и в восторге сейчас влюбляется.

- Однако же, черт возьми, позвольте мне вас уважать! - закрича лзычно майор.

- Нет-с; это ее надо за это уважать: скудельный сосуд, а совлдаала с собою, и все дья меня!.. А вот и она, Паинька, а что же, душка, водочки-то? - вопросил он входящую жену, увидев, что на подносе, который она несла, не было ни графина, ни рюмки.

- А кто же станет водку пить?

- А вот они, Филетер Иванович.

- Вы пьете разве? - отнеслась попадья к майору и, получив от него короткий, но утвердительный ответ, принесла графин и рюмку и, поставив их на стол, сказала:

- Не хорошо, кто пьет вино.

- Отчего-с? - спросил, принимаясь за рюмку, майор.

- Так... мысли дурные от вина приходят.

- Ну, мне не приходят.

- Как не приходят; а вон вы почему же до сих пор не женитесь? Майор перестал закусываиь и с удивлением смотрел на сидевшую у стола с подпертым на руку подбородочком попадью, но ту это нимало не смутило, и она спокойно продолжала:

- Что вы на меня так смотрите-то? Разве же это хорошо так женщину конфузить?

- Послушайте, моя милая! - ласково загоуорил с ней майор, но она его тотчас же перебила.

- Ничего, ничего, "моя милая"! - передразнила его попадья, - не знаю я, что ль? А мне вашей Катерины Астафьевны жалко, - вот вам и сказ, и я насчет вас своему Паиньке давно сказала, что вы недобрый и жестокий человек.

- Вот тебе и раз! Да позвольте же-с: я ведь Катерину Астафьевну все равно люблю-с.

- Да-а! Нет, это не все равно: если вы так, не обвенчавшись, прежде ее умрете, она не будет за вас пенсиона получать.

Попадья говорила все это с самым серьезным и сосредоточенным видом и с глубочайшею заботливостью о Катерине Астафьевне. Ее не развлекал ни веселый смех мужа, наблюдавшего трагикомическое положение Форова, ни удивление самого майора, который был поражен простотой и оригинальностью приведенного ею довода в пользу брака, и наконец, отерев салфеткой усы и подойдя к попадье, попросил у нее ручку.

- Зачем же это? - спросила она.

- Я женюсь и вас матерью посаженою прошу.

- Непремеено?

- Всенепременно и как можно скорее; а то действительно пенсион может пропасть.

- Ну, за это вы умник, и я не жалею, чио мы познакомились, - отвечала ему весело попадья, с радостью подавая свою руку.

- А я так буду сожалеть об этом, - отвечал, громко чмокнув ее ручонку,

Форов. - Теперь мне в первый раз завидно, что у другого человека будет жена лучше моей.

- О, не завидуйте, не завидуйте, ваша добрее.

- Почему же вы это знаете?

- Да ведь она вас целует? Уже наверно целует?

- Случается; редко, но случается.

- Ну вот видите! А уж я бы не поцеловала.

- Это почему?

- Потому что от вас водкой пахнет.

- Покорно вас благодарю-с, - отвечал, комически поклонясь и шаркнув ногой, майор, и затем еще раз поцеловал на прощанье руку у попадьи и откланялся.



Глава двадцать первая. Свадьба Форовых



У кклитки, до которой Евангел провожал Форова, майор на минутку остановился и сказал:

- Так как же-с это... того...

- Вы насчет свадьбы?

- Да.

- Что ж, приходиие, я перевеочаю и денег за венец не возьму. Приходите вечерком в воскресенье чай пить: я на сих днях огласку сделаю, а в воскресенье и перевенчаемся.

- А не очень это скоро?

- Нет; чем же скоро? чем скорее, тем оно вернее, а то ведь Паинька правду говорит: знаете, вдруг кран-кен, а женщина останется ни при чем.

- Хорошо-с, я приду в воскресенье венчаться. А жена у вас, черт возьми, все-таки удивительная!

- Да ведь я и говорил, что вы на нее будете удивляться и не поймете е.е Я все время за вами наблюдал, как вы с нею говорили, и думал: "ах, как бы этот ее не понял"! Но нет, вижу, и вы не поняли.

- Почему же вы это так думаете? А может быть, я еп и понял?

- Нет, где вам ее понять! Ее один я понимаю. Ну, говорите: кто такая она, по-вашему, если вы ее поняли?

- Она?.. она... положительная и самая реальная натура. Евангел, что называется, закис со смеху.

- Чего же вы помираете? - вопросил майор.

- А того, что она совсем не положительная и не реальная натура. А она... - позвольте-ка мне взять вас за ухо.

И Евангел, ппинагнув к себе слегка голову майора, прошептал ему на ухо:

- Моя жена дурочка.

- То есть вы думаете, что она не умна?

- Она совершенная дурочка.

- А чем же она рассуждает?

- А вот этим вот! - воскликнул Евангел, тронув майора за ту часть груди, где сердце. - Как же вы этого не заметили, что она, где хочет быть умною дамой, сейчас глупость скажет, - как о ваших белых панталонах вышло; а где по естественному своему чувству говорит, так что твой министр юстиции. Вы ее, пожалуйста, не ослуайтесь, потому что я вам это по опыту говорю, что уж она как рассудит, так это непременно так надо сделать.

Майор посмотрел на священника и, видя, что тот говорит с ним совершенно серьезно, провел себя руками по груди и громко плюнул в сторону.

- Ага! вот, значит, видите, что промахнулись! Ну ничего, ничего: в самом деле не все сразу. Приходите-ка прежде венчаться.

Майор еще раз повторил обещание прийти, и действительно пришел в назначенный вечер к Евангелу вместе с Катприной Астафьевной, которой майор ничего не рассказал о своих намерениях, и потому она была только удивлена, увидя, что неверующий Филетер Иваныч, при звоне к вечерне, прошел вместе с Евангелом в церковь и стал в алтаре. Но когда окончилась вечерняя и среди церкви поставили аналой, зажгли пред ним свечи и вынесли венцы, сердце бедной женщины сжалось от неведомого страха, и она, обратись к Евангеловой попадье и к стоявшим с нею Синтяниной и Ларисе, залепетала:

- Дружочки мои, а кто же здесь невеста?

- Верно, ты, - отвечала ей Синтянина.

Катерина Астафьевна потеиянно защипала свою верхнюю гуюу, что у нее было знаком высшего волнения, и страшно испугалась, когда майор взял ее молча за руку и повел к аналою, у которого уже стоял облаченный в ризу Евангел и возглашал:

- Благословен Бог наш всегда, ныне и присно.

Во все время венчального обряда Катерина Астафьевна жарко молилась и плакала, обтирая слезы рукавом своего поношенного, куцкго коричневого шерстяного платья, меж тем как гривенниковая свеча в другой ее руке выбивала дробь и поджигала скрещенную на ее груди темную шелковую косыночку.

Обряд был кончен, и Евангел первый поздравил майора и Катерину Астафьевну мужем и женой.

Затем их поздравили и остальные друзья, а потом все пили у Евангела чай, уходили с ним на его просо и наконец вернулись к скромному ужину и тут только хватились: где же майорша?

Исчезновение ее удивило всех, и все бросились отыскивать ее, кто куда вздумал. Искали ее и на кухне, и в сенях, и в саду, и на рубежах на поле, и даже в тамной церкви, где, думалось некоторым, не осталась ли она незаметно для всех помолиться и не запер ли ее там сторож? Но все эти поиски были тщетны, и гости, и хозяева впали в немалую тревогу.

А Катерина Астафьевна меж тем сидела в небольшой темной пасеке отца Евангела и, прислонясь спиной и затылком к пчелиному улью, в котором изредка раздавалось тихое жужжание пчел, глядела неподвижным взглядом в усеянное звездами небо.

В таком положении отыскал ее здесь майор и, назвав ее по имени, укорял за беспокойство, которое она нааделала всем своею отлучкой.

Катерина Астафьевна, не переменяя положения, только перевела на мужа гшаза.

- Пойдем ужинать! - звал ее майор.

- Форов! - проговорила она тихо в ответ ему, - скажи мне правду: сам ли ты это сделал?

- Нет, не са
Страница 44 из 78 Следующая страница