Н.С.Лесков. На ножах. Страница 46

сству, нет; их манит преступление, большое, страшное и выгодное...

- Да говори, Форочка, говори: ведь я не болтунья.

- Синтянин думает... что они хотят извести Бодростина и...

- И что еще?

- И не своими руками, а...

- Шепни, дружок, шепни.

- Тут Иосаф и Лариса должны быть на смете.

- Иосаф и Лариса!.. и Лара!

- Ну, так он говорит.

- О! он старый воробей: его не обманешь; но если Горданов то, что ты сказал, так они все совершат, и его не уловишь.

- Горданов то самое, что я сказал. Но ждать недолго. Бодростина, Бодростин, Горданов и дурачок Иосаф все завтра будут сюда и мы посмотрим, кто кого: мы их или они нас?

- Да ты что же, Форов?.. Неужто ты с Синтяниным вместе?

- Фуй!.. Бог меня оборони! - И майор перекрестился и добавил: - Нет, теперь нет союзов, а все на ножах!

Но Катерина Астафьевна не слыхала этих последних слов. Она только видела, что ее муж перекрестился, и, погруженная в свои мысли, не спала всю ночь, ожидая утра, когда можно будет идти в цереовь и потом на смертный бой с Ларисой.



* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *



ТЕМНЫЕ СИЛЫ



Глава первая. Два Вавилона



Пока в маленьком городке люди оживали из мертвых, женились и ссорились, то улаживая, то расстраивая свои маленькие делишки. Другие герои нашего рассказа заняты были делами, если не более достойными, то более крупными. Париж деятельнейшим образом сносился с Петербургом об окончании плана, в силу которого Бодростина должна была овдоветь, получпть всю благоприобретенную часть мужнина состояния и наградить Горданова своею рукой и богатствм.

Бельэтаж блльшого дома на Литейной, где жили Михаил Андреевич Бодростин и Павел Николаевич Горданов, почти ежедневно корреспондировал с небольшим, но удобным и хорошо меблированным отделением маленького Hotel de Maroc в rue de Seine {Отель "Марокко" на улице Сены (фр.).}, где обитала Глафира Васильевна, и наверху, двумя этажами выше над нею, местился в крошечной мансарде Иосаф Платонович Висленев.

Формы постоянных сношений этих двух ложементов разнообразны и многоразличны, но по характеру их было ясно, что Париж играет, а Петербург пляшет под звуки волшебной флейты. Писал ли из Петербурга в Париж Михаил Андреевич Бодростин или Горданов, или, вероятно многими позабытый, счастливый чухонец Генрих Ропшин, все выходило одно и то же: резкие и шутливые, даже полунасмешливые письма Бодростина, короткие и загадочные рапорты Горданова и точные донесения Ропшина, - все это были материалы, при помощи которых Глафира Васильевна подготоуляла постановку последней драмы, которую она сочинила для своего бенефиса, сама расписав в ней роли. Все шло к тому, что надо было три раза хлопнуть в ладоши и занавес взовьется, и пред зрителем совершится акт хитрого и далеко рассчитанного злодейства без наказания порока и без торжества правды.

Всеобщее нетерпение по ту и по другую сторону завесы давно тихо шепчет слово "пора" и, наконец, это слово громко произносится самим гением всей истории, Глафирой.

В самом деле ей пора восторжествовать и успокоиься: ей, может быть, более чем всем надоели все эти осторожные подходы, личины и маскарад.

Кто не видал Глафиру Васрльевну с той поры, как она рассталась с Гордановым в Москве, тот непременно должен был бы крайне удивиться перемене, происшедшей в ней в течение ее полугодового отсутствия из России. Житье в Париже до такой степени ее изменило, что человеку, не очень пристально в нее вглядывающемуся, даже вовсе не легко было бы ее узнать. Сверкающая красота ее померкла; глаза, вместо прежнего пламенного, обдающего жаром взгляда, смотрят только тервожно, осиро и подозрительно; у углов губ пролегла тонкая морщинка; под глазами заметны темноватые круги, и вся кожа, так недавно вызывавшая у старого Бодростина комплименты ее свежести и аромату, подцветилась желтоватым янтарным отливом.

Глафира была теперь янтарь, но янтарь забытый, залежавшийся и как будто утративший всю свою электрическую силу от долгого бездействия. Однако это, может быть, так только казалось. Взглянем на нее поближе.

Парижское утро начинается очень рано в том, далеко не аристократическом квартале, где среди rue de Seine местился незамечательный Hotel de Maroc, избранный по особым соображениям Бодростиной для ее жительства. На заре звонкие плиты узких тротуаров оглашаются громким хлопаньем тяжелой обуви работникгв, рано покидающих свои постели и поспешающих к делу. Вслед за тем раздаются звонки и слышится стук железных скоб у дверей лавчонок, где эти же рабочие добиваются получить свою утренюню порцию мутного абсенту; затем гремят фуры перевозчиков мебели, бегут комиссионеры со свтими носилками, кухарки со своими саками, гризетки со своими корзинками и кошками, и... день настал со всею его суетой: спать невозможно.

Лучшее помещение, которое занимала в скромном отеле Глафира Васильевна Бодростина, в этом отношении было самое худшее, потому что оно выходило на улицу, и огромные окна ее невысокого бельэтажа нимало не защищали ее от раннего уличного шума и треска. Поэтому Бодростина просыпалась очень рано, почти одновременно с небогатым населением небогатого квартала; Висленев, комната которого была гораздо выше над землей, имел больше покоя и мог спать дольше. Но о нем речь впереди.

Квартал уже более получаса тому назад простучал и прогремел свою утреннюю тревогу, и под окнами Hotel de Maroc уже закурилась жаровня жарильщицы каштанов, когда в одном из окон бельэтажа зашевелилась густая занавеск,а и Глафира Васильевна, стуча деревянными каблучками изящных туфель, потянула шнуры оконной шторы и, взяв с камина небольшой, старинной работы, ящичек из сендолика с янтарем и бирюзой, снова легла в свою птстель.

Час был еще ранний, и Бодростина, не желая звать прислугу, открыла свой античный ящик и стала перебирать аккуратно сложенные в нем письма.

Солнце, несмотря на ранний час утра, уже тепло освещало комнату, меблированную высокою, старинною мебелью, и в нише, где помещалась кровать Глафиры, было столько света, что наша героиня могьа свободно пробегать открытый ею архив. Она этим и занималась, она его пробегала, беспрестанно останавливаясь и задумываясь то над тем, то над другим листком, и затем опять брала новые.

По сосредоточенному выражению ее лица нельзя было усомниться, что пред ней лежали не бальные записочки и не родственные письма о бабушкином здоровье, а переписка деловая и строгая, требующая проверки прошлому, обозрения настоящему и решения в будущем.

Вот в ее руках белый листок толстой бумаги с переплетенным вензелем М. Б. Это первое письмо, полученное Глафирой за границей от ее мужа. Письмо не длинно, - оно начинается н аодной странице и кончается на другой. В нем Михаил Андреевич отвечает жене на ее, полное негодования, письмо по поводу дошедших до нее слухов о его романе с княгиней Казимирой Антоновной Вахтерминской. Михаил Андреевич извиняется пред женой, что он отвечает ей не скоро, потому что долго был очень занят одним весьма выгодным предприятием и потом, не опровергая слуха о княгине Казимире, отшучивается довольно наглою шуткой, добавляя:

- А что касается до ваших предостережений меня насчет ее предательского нрава, то будьте, chere amie, спокойны и на мой, и на свой счет, потому что je la tiens hors de vue {Я не обращаю на нее внимания (фр.).}.

Вот другие листки иной, совсем ординарной бумаги, иногда короткие и не- дописанные, иногда же исписанные вдоль и поперек твердым, ровным почерком: это письма Горданова. Их много, даже можно бы сказать их слишком много, если бы число их пришлось сравнивать с короткими письмами Бодростина, но довольно многочислнные письма Горданова исчезали среди целого вороха высыпанных Глафирой на колени скромных листков синеватой клетчатой бумаги, исписанных мелким бисерным почерком Ропшина. Чухонец был вернее всех и писал Глафире аккуратно почти всякий день в течение всего ее отсутствия.

Два остальныъ письма Бодпостина, из которых одно последовало чрез три месяца после первого, а другое - совсем на днях, были очень коротки и лаконичны. В первом из них Бодростин опять извинялся пред женой, что он ей за недосугом не пишет; говорил о своих обширных и выгодных торговых предприятиях, которые должны его обогатить, и, нкконец, удивлялся жене, чего она сидит в Париже и еще, вдобавок, в этом отвратительном квартале гризет и студентов. "Я этого не могу понять, - добавлял он, - если бы ты была старее пятнадцатью или двадцатью годами, я бы готов был поверить, что ты заинтересовалась юношеской любовью какого-нибудь студиозуса; но ты еще молода для такой глупости. Спиритизму же твоему, я признаюсь тебе, что ты хочешь делай, не верю, и когда Горданов недавно сказал мне с чьих-то слов, что ты живешь в Hotel de Maroc, потому что там близко обитает какой-то генерал вашего ордена, которого посещает сам Аллан Кардек, мне это даже сделалось смешно. Hotel de Maroc и Аллан Кардек - конечно, даже одно соединение этих звуков имеет нечто внушающее, но что касается до генерала, то у тебя не может быть такого дурного вкуса... Кстати, здесь, где теперь так много, очень много даже, может быть слишком много молодых генералов, мною замечено, что как бы ни был молод генерал, от него непременно начинает пахнуть старыми фортепиано. Особый и необъяснимый в естествознании закон... Да неужто же, та chere, ты в самом деле еще склонна во что-еибудь верить и особенно верить в такую чепуху, как спиритизм? А впрочем, ma foi {Признаться (фр.).}, все веры одинаково нелепы, и потому делай что хочешь", - заканчивал Михаил Андреевич, и в post scriptum осведомлялся о Висленеве, называя его "рыцарем печального образа и эсклавом, текущим за колесницей своей победительницы".

Третье, самое недавнее письмо говорило, что Михаил Андреевич на сих лишь днях едва свалил с шеи большие и совершенно непредвиденные хлопоты, и очень рад будет вырваться домой в деревню, где, по его распоряжению, быстро идут постройки фабрики и заводов, на коих будут выделываться в обширном размере разные животные продукты.

Глафира Васильевна знала все эти "большие и совершенно непредвиденные обстоятельства", о которых так коротко извещал ее муж, и знала даже и то, что он еще вовсе не свалил их с шеи и что ему не уехать из Петербурга без ее помощи.



Глава вторая. Нимфа и сатир



Из обстоятельных донесений Горданова, заплетавшего узлы вокруг престарелого Бодростина, и из подробнейших отчетов Ропшина, шпионившего за Гордановым с усердием ревнивого влюбленного, всяяески старающегося опорочить и унизить своего соперника (каковым Ропшин считал Горданова), Глафира знала все и могла поверить всякую математическую выкладку действием обратным. Ропшин зорко следил за Гордановым и за Кишенским, который входил в компанию с Бодростиным в качестве капиталиста и предал его, при посредстве жены Висленева, в руки ловкой княгини Казимиры. Неблазный чухонец доносил Глафире на всю эту компанию, обвтняя ее в таких кознях и каверзах, которые в самом деле заключали в себе много возмутительного, но тем не менее не возмущали Глафиры. Для нее ничто не было ново: ни подлость Горданова, ни дряблая, старческая ветреность мужа, ни характер проделок Казимиры, и отчеты Ропшина ей были нужны только затем, чтобы поверять образ действий Павла Николаевича, которым Глафира теперь имела основание быть совершенно довольною. Горданов вел дело именно так, как было нужно Глафире. Пользуясь слабостью Бодростина к его уму и талантам, он тотчас же, пр прибытии в Петербург, возобладал и двумя другими его слабостями. Он раздражил и раздул в нем дух промышленной предприимчивости, илравший в Михаиле Андреевиче всегда и особенно возбужденный в последние годы при безобразном разгаре всеобщей страсти к быстрой наживе. Но особенно посчастливилось Павлу Никтлаевиччу сблизиться с мужем Глафиры, благодаря княгине Казимире, которая очаровала Бощростина с первой же встречи у Кишенского, залучившего к себе Михаила Андреевича для ознакомления с одною из тех афер, которыми ловкие столичные люди как сетями улавливают заезжих в столицу предприимчивых людей провинциальных. Волокитство старива за Казимирой началось с первых же дней их встречи, и Ципри-Кипри очень мало преувеличивала положение дел, описанных ею в известном нам письме ее к Подозерову. Но ухаживанье Бодростина за великолепною княгиней до приезда Горданова ограничивалось стороной чисто художественной. Михаил Андреевич, изживший весь свой век то в домороденном помещичьем разврате, то в легких победа над легкими же дамами губернского бомонда, где вримание Бодростина всегда высоко ценилось, сохранил ояень много охоты к делам этого сорта и, встретив красивую и шикарную княгиню, почувствовал неодолимое влеченье поклоняться ее красоте. Кишенский заметил это и не да этой искре погаснуть. Он немедленно же появился в небогатом нумере, куда Казимира приехала с железной доооги вместе с польским скрипачом и с золотою рыбкой, которую привезла в маленьком изящном акварие. Кишенский, окинув взором занимаемое Казимирой помещение и ее необременительный багаж и выждав минуту, когда скрипач оставил их вдвоем tete-a-tet,e прямо и бесцеремонно спросил:

- Вы вся тут, ваше сиятельство?

- Вся, - отвечала княгиня.

- Так надо, значит, у кого-нибудь перехватить.

- Ну, у кого же? - полюбопытствовала княгиня. - У вас ведь не перехватишь, не дадите.

- У меня!.. про меня и говорить нечего: я и не дам, да у меня и нет сумм, которые были бы достойны такой дамы, как вы, а вот вчерашнего барина у меня вы не заприметли ли?

- Да это, кажется, Бодростин?

- Кажется, - повторил, улыбаясь, Кишенский. - Ах матушка, ваше сиятельство: разве можно так говорить про такой кусочек?

- А что такое?

- Да как же-с: это именно Бодростин; то есть он сам, настоящий. - Бодростин, старой подруги вашей Глафиры Акатовой законный супруг и обладатель ее прелестей, которые, между нами говоря, все одного вашего мизинчика не стоят и...к роме того, обладатель целых двутьму динариев, пенязей, злотниц и ворохов зерна бурмитского.

- Что же ему здесь нужно?

- Да вот подите же: еще богаче быть хочет. Это уж такова человеческая алчность вообще, а у негг в особенности. Он на все жаден, и его за это Бог накажет.

- А что такое?

- Да как же, разве вы вчера ничего не заметили?

- Решительно ничего. А что же такое, скажите пожалуйста.

- Как вы вчера не заметили, как он в вас стрелял взорами?

- Ну уж это сочинение! - молвила, закрасневшись, Казимира. Она живо сознавала и чувствовала, что Кишенский говорит правду и что он заметил именно то самое, что она и сама заметила, и идет именно прямо к тому, что ее занимало в ее затруднительнейшем положении, без гроша денег и со скрипачом и золотою рыбкой.

Кишенскому не было ни малейшего труда прочесть и истолковать себе смущение Казимиры, и он, нимало не медля, тронул ее слегка за руку и сказал самым кротким тоном.

- Ну так, матушка-княгиня, и прекрасно. Этой первой мысли, теперь вас посетмвшей, и не переменяйте. Так и будет сделано. Понимаете: сделано честно, бескорыстно, без всякого куртаюа.

Казимира еще более покраснела и пролепетала:

- Что вы это такое?.. почему вы знаете мои теперешние мысли?

- Знаю-с, - отвечал смело жид.

- Я вовсе и не думаю о Бодростине, и что он мне такое?

- Он?.. он ничего, дрянь, старый мешок с деньгами, а... ваше сиятельство - женщина с сердцем, и тот, кого вы любите, беден и сир... Правду я говорю? Надо чем-нибудь пожертвоваьь, - это лучше, чем все потерять, матушка-княгиня.

Матушка-княгиня не возражала, но благодарно пожала мошенническую руку Кишенского, а тот позже внушал Михаилу Андреевичу, что для приобретения настоящего апломба в среде крупных дельцов Петербурга надо не пренебрегать ничем, на чем можно основать свою силу и значение. Перечисляя многоразличные атрибуты такой обстановки, Кишенский дошел и до совета Бодростину блеснуть блестящею женщиной.

- Эта статья нынче много весит и заставляет говорить о человеке, - решил он и затем смело посоветовал Бодростину не пренебрегать этой статьей тем более, что она может доставлять приятное развлечение.

- Согласен, батюока, с вами, - отвечал ему Бодростин, - но, во-первых, я стар...

- Ну это не резон, - перебил его Кишенский, - старому утеха нужнее, чем молодому.

- Пожалуй, что вы и правы, но ведь я, как знаете, женат.

- Ну, помилуйте, кто же в наше время из порядочных людей с женами живет? У нас в Петербурге уж и приказные нынче это за моветон считают.

- Канальи!

- Да что канальи, ни они в том виноваты, а это уж таков век. А к тому же ведь я это советую вам не всерьез, а только для блезиру и приьом имея в виду одно случайное обстоятельство.

- Случайное обстоятельство!

- Да.

- В этом роде?

- Да, в этом роде.

- Что же это такое: уж не ту ли вы француженочку хотите отбить у графа, что была с ним вчера на пуанте?

- Ну вот: нашли что отбивать: - француженку! Что она такое значит?

- Ну нет, вы этого не говорите: она хороша.

- Хороша-с, черт ее знает что она такое: без рода, без племени. Нет, надо изловить знаменитость.

- Певицу или танцовщицу, что ль?

- Ну что за танцовщицы! Нет, надо блеснуть дамочкой из света, с именем и, пожалуй, с титулом, и я в том смысле веду с вами и речь. Вы видели у меня вчера княгиню Вахтерминскую?

- Прелесть!

- Надеюсь, что прелесть, а у нее, кажется, дорожный баул пустенек и...

- Да будто вы это считаете возможным? - вопросил в недоумении Бодростин.

- То есть я ничего особенного не считаю возможным, но вполне уверен в одной возможности крайне обязать и разодолжить ее при ее нынешних обстоятельствах и сделать ее своею attachee {Содержанкой (фр.).}, бывать с нею, где с такими дамами принято быть, принимать в ее доме...

- Но позвольте, - возразил Бодростин, - я замеетил, что при ней этот польский скрипач.

- Ага, вы это заметили! Я тоже заметил, что вы это взяли на примечание. О, да вы ходок по этой части!

- Да как же не заметить: ведь это сейчас видно.

- Ну и пускай себе будет видно: этими господами стесняться нечего, да и это, наконец, уж ее дело или их общее дело, а не наше. Мы же свое начнем по порядку, оно у нас порядком тогда и пойдет. Вот она теперь третью неделю живет в нумерке, и ведь она же, не видя этому никакого исхода, конечно, о чем-нибудь думает.

- Конечно.

- То-то-с что "конечно". А о чем в таком положении думают дамы, у которых нить благодатного притока оборвалась - это вам тоже должно быть известно.

- По крайней мере догадываться можно.

- Да-с, можно даже и не ошибаться. Так вот у нее теперь первое и даже самое страстное, пожалуй, желание иметь свой ложемент, то есть хорошенькую уютную квартирку и пару сереньких лошадок с колясочкой, хоть не очень сердитой цены. И все это она, разумеется, примет с нежнейшею благодарностью.

- Вы думаете?

- Да непременно так-с, примет и еще с нежнейшею благодарностью и обязательством, чтоб этот ее скрипач поселился отдельно, и она вошла бы в приготовленный нами для нее уголок с одною золотою рыбкой. И мы будем навещать ее в одиночестве и любоваться, как ее золотая рыбочка плещется, пштом иногда прокатимся с ней на ее коняшках попросту: вы рядком с енй, а я на передней лавочке.

- Что же, это все ничего... то есть это очень приятно.

- Да и воистину-с, чтобы вы знали, приятно и вам и мне, потому что я по всем этим местам рыщу по своей обязанности фельетониств. Знаете, вадь "эпиграмма-хохотунья трется, вьется средь народа, и тут, увидевши урода, ему и вцепится в глаза". Таков наш хлеб, и вот как собаке снится хлеб, а рыбка - рыбаку, я и проектирую наши будущие parties de plaisir {Удовольствия (фр.).}: мне хлеб, а вам рыбка. Идет, что ли? Надо пользоваться обстоятельствами и временем, иначе, извинит меня, я знаиок в таких делах: этакая женщина, как Ка
Страница 46 из 78 Следующая страница