Н.С.Лесков. На ножах. Страница 54

нка.

Воодушевившейся, расчетливой Бодростиной и в ум не приходило в эту минуту, что поучение ее о простоте, нападающей на мудрецов, может быть, ни для кого не имеет столько подходящего значения, как для нее самой, с которой не спускает очей своего мщения униженный и оскорбленный и в жизни никогда не прощавший ни одной своей обиды генерал Синтянин. Белоусый, сухой старик, сняв с себя с обидой мундир, затаил на сердце всю злобу своего унижения и, сидя по отставному положению в мерлушечьем архалучке, зорко презирал вдаль и вглубь своими бесцветными глазами и кое в чем жестоко ошибался... Синтянин считал Глафируу женщиной черною и коварною и предчувствовал давно задуманный ею преступный замысел, но он был уверен, что Глафира без памяти любит Горданова и ведет все к тому, чтобы быть его женой. Эта ошибка была причиной того, что Синтянин, преследуя одну мысль - отмстить Горданову, без прямого намегения расставил погибельные сети Глафире. В эти-то сети она и заносила теперь ногу...



Глава восемнадцатая. Проба пера и чернил



За порогом двери, у которой мы оставили Глафиру Васильевну Бодростину, не жил ни чародей, ни волхв, ни заклинатель, а была квартира брата ее, Григория Васильевич, или Грегуара. Это достойное небольшого внимания лицо до сих пор еще почти не появлялось в нашей повести, хотя имя его упоминали и Глафира, и Горданов, и Подозеров, последний даже обращался однажды к Григорью Васильевичу с просьбой "приняиь его на какую-нибудь службу, хоть, например, в писаря, в его департамент". Глафира Васильевна еще ранее вспоминала о старшем брате со вздохом, а Горданов на вопросы, предложенные о нем когда-то Глафирой, отвечал с смущением.

Грегуар управлял департаментом и слыл человеком отменных дарований, рассчитываь или, по крайней мере, мечтал на директорстве не остановиться.

С сестрой они были в открытом разладе с тех пор, как она, воспламененная идеями додарыинской эпохи петербургской культуры, принесла Горданову свою моолодую и беззаветную любовь. Грегуар не особенно строго осудил поведение сестры и, оставаясь хорошим сыном для покинутых родителей и примерным чиновником для начальства, он даже навещал инкогнито Глафиру в ее маленьктй коммуне; но, когда сестра покинула Горданоыа и сделалась Бодростиной, Грегуара это возмутило и в нем заиграли служебно-якобинские симпатии петербургского социального чиновника. Ему более нравилось видеть сестру коммунисткой, чем предводительшей, ибо он "свято верил", что самое спасительное дело для России "пустить ей кровь и повыдергать зубы". Затем во все то время, как сестра его портила, поправляла, и опять портила, и снова поправляла свое общественное положение, он поднимался по службе, схоронил мать и отца, благословивших его у своего гроба; женился на состоятельной девушке из хорошей семьи и, метя в сладких мечтах со временем в министры, шел верною дорогой новейших карьеристов, то есть заседал в двадцати комитетах, отличался искусством слагать фразы и блистал проповедью прогресса и гуманности, доводящею до сонной одури.

От природы он был гораздо глупее своей сестры и сознавал это без всякой зависти и желчи: напротив, он любил Глафира, гордился ею и порой даже находил удовольствие ею хвастаться. Он был убежжден и готов был других убеждать, что его сестра - весьма редкая и замечательная женщина, что у нее ума палата и столько смелости, силы, сообразительности и энергии, что она могла бы и должна бы блистать своими талантами, если бы не недостаток выдержанности, который свел ее на битую тропинку.

С Михаилом Андреевичем Бодростиным Грегуар был знаком и считал его дураком, которого его сестра непременно должна была водить за нос. Михаил Андреевич, в свою очередь, невысоко ставил Грегуара. Они изредка делали друг другу визит, и тем оканчивались все их сношения. Впрочем, в нынешний свой приезд в Петербург, Бгдростин, затеяв торговые предприятия, в которые втравливали его Кишенский и Горданов, имел дела по департаменту Грегуара, и они видались друг с другом несколько чаще.

В глубине чиновничьей души Грегуар, впрочем, даже чувствовал некоторое удовольствие числиться родственником такого родовитого барина, как Бодростин, и это обстоятельство было известно его жене, умной и несколько ядовитой женщине, сохранившей себя без пятна и порока и почитавшей себя вправе казнить всякую язю в людях, начиная с известной ей суетной мелочности ее мужа.

В семье Грегуара отчасти было то же самое, что и в семье Бодростиных: жена его была умнее его самого, обладала несравненно большею против него проницательностию, опиралась на свое хорошее родство и привыкла довольно бесцеремонно не скрывать пред мужем своего превосходства. Отсюда мир семьи их не был мир вожделенный, а, напротив, довольно натянутый, и с возрастом единственного сына их, которого мать любила без памяти, а отец, занятый своими комитетами, довольно бесстрастно, супруги незаметно раздвинулись на большую дистанцию. Признав волей-неволей несомненные преимущества своей жены, Грегуар, не входил с ней ни в какую борьбу и даже был очень рад, что она вся предалась воспитанию сына, с которым ему не было ни времени, ни охоты заниматься. Грегуар отец и Грегуар сын едва были знакомы друг с другом, и войти в ближайшие отношения им даже не предвиделось повода: Грегуар младший привык считать себя вполне зависимым от одной матери, а отца считал не более как за милого гостя и даже слегка над ним подтрунивал, отчего, впрочем, мать его обыкновенно воздерживала, не замечая, что сама первая его всему обучила своим живым примером.

Родители столкнулись на вопросе о судьбе сына только при выборе зауедения, где младший Грегуар должен был получить образование. Отец, разумеется, желал видеть в сыне современного реалиста, руководясь теориями, к которым мать питала отвращение. Но мать восстала решительно и победила.

- Я хочу вести моего сына тем путем, который даст ведомые результаты, и, как мать, не позволю делать над ним опытов, - решила она тверзо и неуклонно.

Грегуар на это было возразил, что и он, "уак отец", тоже имеет свои права и может пробовать, но, получив ответ, что он "не отец, а только родитель", отступил и, махнув рукой, оставил жене делать с сыном, что ей угодно. С этих пор он еще более предался комитетам, укреплял связи, завязывал связишки и утяердил за собою в обществе репутацию добрейшего человека, а дома, в глазах жены и одиннадцатилетнего сына, был существом, к которому жена относилась с обидною снисходительностью, а иногда даже и с легкою тенью презрения.

В эту-то семью постучалась Глафира с целию помириться с давно не виденным братом; познакомиться с его женой, о которой она имела довольно смутное понятие, и заставить Грегуара старшего тряхнуть его связями в пользу предпринятого ею плана положить к своим ногам Михаила Андреевича Бодростина и стать над ним во всеоружии силы, какую она теперь должна получить над ним, как женщина достойного почтения образа жизни, над мужем безнравственным, мотом и аферистом, запутанным в скандальную историю с проходимкой, угрожающею ему уголовным судом за похищение ребенка. Вместе с тем Глафира надеялась проследить с помощью брата: не предал ли ее где-нибудь Горданов.

Глава девятнадцатая

Свой своему поневоле друг

Когда Глафира вступила в квартиру брата, Грегуара старшего не было дома.

Бодростину это не остановило: она прошла в зал и велела доложить о себе невестке, которая сидела в это время в смежной гостиной и проходила с сыном его завтрашний урок.

Глафира видела тени обеих фигур матери и сына ,слышала, как человек произнес ее имя, слышала, как хозяйка потребовала от челоовека повторения этого имени, и вслед за тем молча встала и вышлс куда-то далее, а слегка сконфуженный лакей, выйдя на цыпочках, прошептал, что Григория Васильевича нет дома.

- Хорошо, я подожду, - ответила ему Бодростина, - а вы зажгите свечи в его кабинете и подайте мне туда чаю.

Ее смелость и твердость подействовали воодушевляющим образом на лакея, который тотчас же пошел исполнять ее приказания, меж тем как сама Глафира, бросив на диван шаль, плавною походкой вошла в освещенную комнату, где сидел над книгой ее племянник.

Подойдя к мальчику, она обняла его и, поцеловав в голову, назвала себя его теткой и спросила о его отце и о матери; но прежде чем ребенок собрался ей ответить, из дверей внутренней комнаты вышла сама его мать. Невестка Бодростиной была небольая и не особенно красивая женщина, лет тридцати, блондинка, с тонкими губами, прямым носом и серыми острыми глазами.

Увидев сына близ Глафиры, которая, сидя в кресле, держала его у своего плеча, дамс эта слегка передернулась и, изменясь в лице, сказала:

- Если не ошибаюсь, вы сестра моего мужа?

- Да; хоть поздно, но позвольте нам родными счесться, - отвечала Глафира.

Они пожали друг другу руки, причем жена Грегуара тотчас же сказала сыну, чтоб он убирал свои книги и шел к себе, а сама попросила гостью в кабинет мужа.

Глафира видела и понимала, что ее здесь глубоко презирают и как от чумы прибирают от нее дитя, чтоб она не испортила его своим прикосновением, и она удвоила осторожность и любезность.

Зная, что ничем нельзя так расположить в свою пользу любящую мать, как метким словом о ее ребенке, Глафира прямо заговорила о заметной с первого взгляда скромности и выдержанности младшего Грегуара.

- Да, - ответила мать, - он не худой мальчик; но он еще слишком молод, чтобы делать о нем заключения.

- Вы как хотите его воспитывать?

- Как Бог приведет: он теперь учитс в хорошей школе. Глафира почувствовала, что ей не удается разговориттся с невесткой, потому что та, не продолжая речей о воспитании, быстро поднялась с места и

сказала:

- Муж мой должен тотчас вернуться.

- Ах, вы за ним, верно, послали? - догадалась Глафира.

- Да, он сейчас будет.

И действительно, в эту минуту послышался звонок: это был Грегуар.

- Вот он! - проговорила Грегуарова жена и тотчас же вышла. Брат Глафиры сильно изменился в течение многих лет, в которые они не видались с сестрой. Теперь ему было за сорок; высокая, некогда стройная его фигура сделалась сухощавою, угловатоб; голубые глаза обесцветились, седые бакенбарды и назад закинутые поредевшие волосы на голове придавали ему стереотипный вид петербургского чиновника.

Глафире было не трудно заметить, что Грегуар с неудовольствием взглянул вслед своей удалявшейся женне.

Брат и сестра встретились довольно спокойно, но приветливо Грегуар, давно приучивший себя, ради прогресса и гуманности, равнодушно и безразлично относиться к добру и злу, подал сестре руку и начал со стереоиипной фразы о том, что они давно не видались.

- Да, давно, - отвечала ему Глафира, - но тем не менее я всегда была уверена, что мы с тобой не разошлись.

- Из-за чего же? Полно, сделай милость: я очень рад тебя видеть.

- Да, и потому теперь, когда мне нужна была твоя помощь, я решила к тебе прямо обратиться.

- И прекрасно сделала. Чем могу служить?

Глафира сообщила брату о доходивших до нее в Париж странных слухах насчет ее мужа, о его безумных, рискованныхх предприятиях и еще более о его странной связи с княгиней Казимирой, связи, которая стоила старику чудовищных денег и, наконец, угиожала теперь скандалом по случаю пропажи ребенка.

- Слышал, слышал, - ответил Грегуар, - это значит: после старости пришедшей был припадок сумасшедший.

- Да уж как знаешь, но это надо остановить; я тебя прошу помочь мне как-нибудь в этом случае.

- Очень рад, очень рад, но как же помочь? Глафира пожала плечами и проговорила:

- Что ж делать? Мне бы не хотелось, но обстоятельства такого рода, что я вынуждена поступить против моих желаний; я решила обратиться к властям.

- Это очень просто.

Глафира не ожидала такого согласия и продолжала:

- Очень просто, если ты мне поможешь: один из наиболее вредных людей, стоящих около моего мужа, конечно, Горданов.

- Очень умный человек, - перебил Грегуар. Этот отзыв еще более удивил Глафиру.

- Да; он умный, но вредный. Это темный человек, - проговорила она и прибавила, что хотела бы прежде всего знать о нем Грегуарово мнение; так как говорят, что Горданов пользутеся каким-то особенным положением.

- Я не знаю; нынче так много говорят про особенные положения, что не разберешь, кто чем пользуется, - отвечал Грегуар. - Во всяком случае ты можешь отнестись...

Грегуар назвал одного из должностных лиц, к которому и советовал обратиться Глафире.

- Но как же это сделать?

- Если хочешь, я завтра повидаюсь и предупрежу, а ты поезжай.

- Да согласится ли он принять во мне участие, если в самом деле Горданов имеет покровителя? Не связаны ли они чем?

- Связаны, как все у нас в Петербурге связаны - враждой друг к другу. Здесь, душа моя, все на ножах. Да ты давно в Петербурге?

- Нет, только что приехала, и первый шаг мой был к тебе, а потому и спешу домой.

Глафира приподнялась с места.

- Надеюсь, мы будем видеться?

- Да, да, конечно, мы будем видеться, - ответил Грегуар. - Но куда же ты так спешишь?

- Мне пора; я еще не успела оправиться; притом твоя жена, кажется, меня ндолюбливает.

Грегуар махнул рукой.

- Что? - переспросиал его, улыбнувшись, Глафира.

- Да Бог с ней, - ответил Грегуар.

- У вас, кажется, действительно все друг с другом на ножах.

- По крайней мере на ножичках, - отшутился, пожав руку сестры, Грегуар и тихо пошел вслед за нею к двери.

- Так я не бдуу ее беспокоить и прощаться с ней: ты передай ей мой поклон. А завтра мы с тобой в котором часу увидимся?

- Мы с тобой увидимся, если хочешь, часа в четыре.

- Прекрасно; ты ко мне приезжай обедать.

- Пожалуй; а туда я съезжу утром и дам тебе знать. На этом они расстались. Глафира села в свой экипаж и возчратилась в квартиру мужа, где застала описанный нами в последней главе беспорядок: потоп, произведенный Висленевым.

Появление Глафиры еще более увеличило этот беспорядок, но к прекращению его послужило письмо, которое вручил Глафире Васильевне человек, посланный ею час тому назад с запиской к Алине.

Алина, известясь о привозе ее сумасшедшего мужа, не замедлила ответить Бодростиной, что она сама нездорова и приехать не может, что помещение ее в настоящее время очень тесно и неудобно для приема больного, находящегося в таком положении, в каком находится Жозеф, и что потому она просит охранить его до завтрашнего дня, пока она равпорядтся: или поместить Жозефа в доме умалишенных, или устроить его как-нибудь иначе.

Почитав это письмо тотчас после короткого и быстрого свидания с мужем, Гордановым, Ропшиным и Кишенским, Глафире не было особенного труда убедить их, что вытащенный из ванной комнаты и безмолвствовавший мокрый Жозеф возвратился в умопомешательстве, во имя которого ему должны быть оставлены безнаказанно все его чудачества и прощены все беспокойства, причинрнные им в доме.

С мужем Глафира держалась довольпо холодно. Она отговорилась усталостью, головною болью и прежде всего пожелала успокоиться.

Доставленная, по ее распоряжению, Ропшиным горничная, устроила ей спальню в кабинете Бодростина, и Глафира уснула.

Кишенский ушел к себе; Михаил Андреевич поместился в спальне, а Висленев был взят Гордановым.

Иосаф Платонович нисколько не протестовал против данной ему клички человека сумасшедшего, даже более: он содействовал укреплению установившегося мнения, ибо, не желая притворятся сумасшедшим, был как нельзя более похож на помешанного, и Горданов, поговорив с ним немного, убедился, что Жозеф в самом деле не в здравом рассудке: он ничего не сообщал и только хлопотал об обном: чтобы находиться в комнате, постоянно запертой на замок , ключ от которого был бы у него в кармане. Когда это было для него сделано, он вздохнул и осведомился:

- Правда ли, что скопцы дают деньги?

- Кому? - спросил его Горданов.

- Ну тем, кто идет в их веру.

- Да, говорят, что дают. А чтоо такое? Не хочешь ли ты в скопцы идти? Прекрасно бы, братец мой, сделал, и мне бы деньжонок дал. Скопцы богатые.

- Нет; я это так, - уронил Жозеф и, спрятав ключ, укутался в одеяло и вздыхал всю ночь, а к утру забредил скопцами.



Глава двадцатая. Ошибка



Глафира ещ еспала, когда ей был доставлен чрез курьера конверт; Грегуар извещал сестру, что он уже виделся с генералом, который может оказать ей защиту против хищников, опутавших ее мужа ,и советовал ей, не теряя времени, тотчас ехать к его превосходительству.

Одеться и собраться для Глафиры было делом одной минуты, и через полчаа ее наемный экипаж остановился у небольшого каменного дома, где жил генерал. Едва Глафира вступила в переднюю главного помещения этого дома, человек в полуформенном платье, спросив ее фамилию, тотчас же пригласил ее наверх и сказал, что генерал ее ждет.

На верхней террасе лестницы фамилия ее другим таким же человеком была передана третьему, и Глафиру Васильевну провели через небольшую гостиную в комнату, разделенную надвое драпировккой.

Здесь, спиной к драпировке, а лицом к двери, за небольшим письменным столом, покрытым в порядке разложенными кипами бумаг, сидел генерал: он был немного лыс, с очень добрыми, но привыкшими гневаться серыми глазками. При входр Бодростиной, генерал читал и подписывал бумаги, не приподнялся и не тронулся с места, а только окинул гостью проницательным взглядом и, прротянув ей левую руку, проговорил:

- Добро пожаловать. Чем могу вам служить?

И с этим он указал ей на кресло, стоявшее против него по другую сторону стола.

- Генерал, моя просьба странного свойства, - начала Глафира, - я иду против мужа с тем, чтобы защитить его и выпутать из очень страннрй истории.

- Это я знаю-с, - ответил генерал, не прерывая ни на минуту чтения и подписывания бумаг. - Что же далее?

- Мой муж - богатый человек; он всегда имел слабость верить в свои коммерческие соображения и им овладел дух крайней предприимчивосри, не свойственной ни его летам, ни его положению; он расстраивает свое состояние.

- Это теперь сплошь и рядом со многими, но я ничего не могу тут сделать, - отвечал генерал с привычной ясностью и скоростью настоящего делового человека.

- Но он находится в руках таких людей, которые просто спекулируют на его доверчивости и увлечении.

- Мошенниками полон свет, - перебил генерал, - но пока эти мошенники не попадаются, на них при нынешних порядках нет управы. Я вижу, что я знаю все, что вы мне хотите сказать: я давно знаю эту клику, которая доит вашего мужа, но это все бесполехно; другое дело, если бы вы могли мне дать какие-нибудь доказательства.

Глафире прежде всего, разумеется, хотелось знать: действительно ли Горданов успел заручиться каким-либо покровительством. Постоянно вращаясь в мире интриг и не имея нрава рассчитывать ни на какую преданность со стороны Горданова, она опасалась, что и он, не доверяя ей, точно так же, может статься, предпочел устроиться иным способом и, может быть, выдал ее намерения. Поэтому Глафира прямо спросила своего собеседника: что ему известно о Павле Николаевиче?

Генерал, не выпуская пера, только взглянул на нее и ничего не ответил. Бодростина поняла, что она сделала неловкость. К тому же она ясно видела, что генерал принимает ее не с аттегцией, на какую она имела бы, кажется, право по своему положению. Это нехорошо действовало на Глафиру, и она, оставив свое намерение выспросить о Горданове, прямо перешла к другому.

- Мне кажется, генерал, - сказала она, - что здесь есть еще одна особа, против которой я тоже не могу вам представить никаких улик юридических, но которой поведение настолько явно, что, мне кажется, необходимо остановить ее от азартных покушений на моего мужа.

- Про кого вы говорите?

- Я говорю про княгиню Казимиру Вахтерминскую.

- В чем же дело?

- Она требуе
Страница 54 из 78 Следующая страница