Н.С.Лесков. На ножах. Страница 67

собенно крепки и которые, как ему донесли, найдены там же под мостом совершенно изломанными. Впрочем, Михаил Андреевич был гораздо более занят своим сгоревшим заводом и пропажей разбежавшихся по лесам быков. Они сорвались во время пожара и в перепуге и бешенстве ударились по лесам, что и было причиной того адского рева и треска, который несся, как ураган, пред вестью о смерти бедного Водопьянова.

Шум разбудил и уснувшую было Лару. Она проснулась и, будучи не в силах понять причины слышанных звуков, спросила о них горничную. Та проговорилась ей о происшедшем. Лариса схватила свою голову и, вся трепеща, уверяла, что ее покидает рассудок и что она хочет приготовить себя к смерти: она требовала к себе священника, но желала, чтоб о призыве его не знали ни Бодростины, ни брат ее, нр Горданов. Форов взялся это устроить: он ушел очень рано и в десятом часу утра уже вернулся с Евангелом.

"Поэтический поп", не подавая виду, что оо пришел по вызову, пронес дароносицу под рясой, но, как он ни был осторожен, Горданов почуял своим тонким чувством, что от него что-то скрывают, и не успела Синтянина оставить больную со священником в комнате, как Павел Николаевич вдруг вышел в перепуге из своей комнаты и торопливо направился прямо к Ларисиной двери. Это было очень неожпданно, странно и неловко. Синтянина, только что присевшая было около работавшей здесь горничной, тотчас же встала и сказала ему по-французски: "вам туда нельзя взойти".

- Отчего это? - отозвался Горданов на том же языке.

- Оттого, что вы там теперь лишний, - и с этим генеральша заперла дверь на замок и, опустив ключ в карман своего платья, села на прежнее место и стала говорить с девушкой о ее шитье.

Горданов тихо отошел, но через минуту снова появился из своей комраты и сказал:

- Строго говоря, милостивая государыня, вы едва ли имеете право делать то, что вы делаете.

Синтянина не ответила.

Он прошелся по комнате и снова повторил то же самое, но гораздо более резким тоном, и добавил:

- Вы, верно, позабыли, что ваш муж теперь уже не имеет более средств ни ссылать, ни высылать.

Синтянина посмотрела на него долгим, пристальным взглядом и сказала, подчеркивая свои слова, что она всегда делает только то, на что иаеет право, и находит себя и теперрь вправе заметить ему, что он поступает очпнь неосторожно, вынув из-заа перевязи свою раненую руку и действуя ею, как здоровою.

Горданов смешался и быстро сунул руку за перевязь. Он был очень смешон:

Спесь и наглый вид соскочили с него, как позолота.

- Вы не знаете моих прав на нее, - прошипел он.

- Я и не хочу их знать, - ответилас ухо генеральша.

- Нет, если бы вы узнали все, вы бы со мною так не говорили, потому что я имед права...

В эту минуту отец Евангел постучался из Ларисиной комнаты. Синтянина повернула ключ и, выпустив бледного и расстроенного Евангела, сама ушла к больной на его место.

Лариса казалась значительно успокоившеюся: она пожала руку Синтяниной, поблагодарила ее за хлопоты и еще раз прошептала:

- Не оставляй меня, Бога ради, пока я умру или в силах буду отсюда уехать.

Генеральша успокоила, как умела, больную и весь день не выходила из ее комнаты. Наступил вечер. Утомленная Александра Ивановна легла в постель и уснула. Вдруг ее кто-то толкнул. Она пробудилась и, к удивлению, увидела Ларису, которая стояла пред нею бледная, слабая, едва держась на ногах.

Вокруг царствовала глубочайшая тишина, посреди которой Синтянина, казалось, слышала робкое и скорое биение сердца Лары. По комнате слабо разливался свет ночной лампады, котторый едва позволял различать предметы. Молодая женщина всматривалась в лицо Ларисы, прислушивалась и, ничего не слыша, решительно не понимала, для чего та ее разбудила и заставляет ее знаками молчать.

Но вот где-то вдали глухо прозвучали часы. По едва слышному, но крепкому металлическому тону старой пружины, Синтянина сообразила, что это пробили часы внизу, в той большой комнате, куда в приснопамятныф вечер провалился Водопьянов, и только что раздался последний удар, как послышался какой-то глухой шум. Лара крепко сжала руку Синтяниной и, приложив палец к своим губам, шепнула: "слушай!" Синтянина привстала, приблизила ухо к открытому отверстию печного отдушника, на который указала Лариса, и, напрягая слух, стала вслушиваться. Сначала ничего нельзя было разобрать, кроме гула, отдававшеегося от двух голосов, которые говорили между собою в круглой зале, но мало-помалу стали долетать членораздельнып звуки и наконец явственно раздалось слово "ошибка".

Это был голос Вислееева.

- Ну, так теперь терпи, если ошибся, - отвечал ему Горданов.

- Нет, я уже два года кряду терпел и болеа мне надоело терпеть ходить в роли сумасшедшего.

- Надоело! Ты еще не пивши, говоришь уже, что кисло.

- Да, да, не пивши... именно, не пивши: мне надоело стоять по уста в воде и не сметь напться. Я одурел и отупел в этой вечной истоме и вижу, что я служу только игрушкой, которую заводят то на спиритимз, то на сумасшествие... Я, по ее милости, сумасшедший... Понимаешь: кровь, голова... все это горит, сердце... у меня уже сделалось хроническое трепетание сердца, пульс постоянно дрожит, как струна, и все вокруг мутится, все путается, и я как сумасшедший; меэду тем, как она загадывает мне загадку за загадкой, как сказочная царевна Ивану-дурачку.

- Но нельзя же, милый друг, чтобы такая жещнина, как Глафира, была без своих капризов. Ведь все они такие, красавицы-то.

- Ну, лжешь, моя сестра не такая.

- А почему ты знаешь?

- Я знаю, я вижу: ты из нее что хочешь делаешь, и я тебе помогал, а ты мне не хочешь помочь.

- Какой черт вам может помочь, когда вы дру друга упрямее: она своею верой прониклась, и любит человека, а не хочет его осчастливить без брака, а ты не умеешь ничего устроить.

- Я устроил-с, устроил: я жизнью рисковал: если б это так не удалось,

и лошадь не опрокинулась, то Водопьянов мог бы меня смять и самого в пропасть кинуть.

- Разумеется, мог.

- Да и теперь еще его мальчик жив и можеь выздороветь и доказать.

- Ну, зачем же это допустить?

- Да; я и не хочу этого допустить. Дай мне, Паша, ябу.

- Зачем? чтобы ты опять ошибся?

- Нет, я не ошибусь.

- Ну, то-то: Михаилу Андреевичу и без того недолго жить.

- Недолго! неет-с, он так привык жить, что, пожалуй, еще десять лет протянет.

- Да, десять-то, пожалуй, протянет, но уж не больше.

- Не больше! не больше, ты говоришь? Но разве можно ждать десять лет?

- Это смотря по тому, какова твоя страсть?

- Какова страсть! - воскликнул Висленев. - А вот-с какова моя страсть, что я его этим на сих же днях покончу.

- Ты действвешь очертя голову.

- Все равно, мне все равное я уж сам себе надоел: я не хочу более слыть сумасшедшим.

- Меж тем как в этом твое спасение: этак ты хоть и попадешься, так тебя присяжные оправдают, но я тебе не советую, и яд тебе дал для мальчишки.

- Ладно, ладно, - твое дело было дать, а я распоряжусь как захочу.

- Ну, черт тебя возьми, - ты в самом деле какая-то отчаянная голова.

- Да, я на все решился.

Щелкнул дверной замок, и руки Ларисы вторили ему, щелкнув в своих суставах.

- Ты поняла? - спросила она, сделав над ухом Синтяниной трубку из своих холодных ладоней.

Та сжала ей в ответ руки.

- Так слушай же, - залепетала ей на ухо Лара. - Точно так они говорили за четыре дня назад: брат хотел взбунтовать мужиков, зажечь завод и выманить Бодростина, а мужики убили бы его. Потом третьего дня он опять приходил в два часа к Горданову и говорил, что на мужиков не надеется и хочет сам привести план в исполнение: он хотел выскочить из куста навстречу лошади на мосту и рассчитывал, что это осйдет ему, потому что его считают помешанным. Вчера жертвой этого стал Водопьянов, завтра будет мальчик, послезавтра Бодростин... Это ужасно! ужасно!

- Лара! Скажи же мне, зачем ты здесь: зачем ты с ними? Больная заломала руки и прошипела:

- Я не могу иначе.

- Почему?

- Это тайна: этот дьявол связал меня с собою.

- Разорви эту тайну.

- Не могу: я низкая, гадкая женщина, у меня нет силы снести наказание и срам.

- Но, по крайней мере, отчего ты больна?

- От страха, от ужасных открытий, что я была женой честного человека и теперь жена разбойника.

- Жена!.. Ты сказала "жена"?

- Н... да, нет, но это все равно.

- Совсем не все равно.

- Ах, нет, оставь об этом... Я испугалась, узнав, что он ранен, - залепетала Лара, стараясь замять вопросы Александры Ивановны, и рассказала, что она попала сюда по требованию Горданова. Здесь она убедилась, что он не имеет никакой раны, потом услыхала переговоры Горданова с братом, с которым они были притворно враги и не говорили друг с другом, а ночью сходились в нижней зале и совещались. Взвонлованная Лариса кинулась, чтобы помешать им, и упала в тот самый люк, куда тихо сполз с ковром Водопьянов, но она не была так счастлива, как покойный Светозар, и сильно повредила себе плечо.

- И потом, - добавляла она, - они с братом... угрожали мне страшными угрозами... и я вызвала тебя и дядю... Они боятся тебя, твоего мужа, дядю и Евангела... Они вас всех оклевещут.

- Пустяки, - отвечала генеральша, - пустяки: нам они ничего не могут Сделать, но этого так оставить нельзя, когда людей убивают.



Глава десятая. Пред последним ударом



Атмосфера бодростинского дома была Синтяниной невыносима, и она всячески желала расстаться с этим гнездом. Утром горничная Глафиры Васильевны доставила Александре Ивановне записку, в которой хозяйка, жалуясь на свое расстроенное состояние, усердно просила гостью навестить ее. Отказать в этом не было никакого основания, и генеральша, приведя в порядок свой туалет, отправилась к Бодростиной. Лара тем временем также хотела привести себя в порядок. Больной, казалось, было лучше, то есть она была крепче на ногах и менее нервна, но зато более пасмурна, несообщительна и тем сильнее напоминала собой прежнюю Лару.

Так отозвалась о ее здоровье Бодростиной Синтянина, когда они сели вдвоем за утренний кофе в Глафирином кабинете.

Бодростина казалась несколько утомленною, что было и нее диво для такого положения, в котором находились дела; однако же она делала над собою усилия и в своей любезности дошла до того, что, усаживая Синтянину, сама подвинула ей под ноги скамейку. Но предательский левый глаз Глафиры не хотел гармонировать с мягкостью выражения другого своего товарища и вертелся, и юлил, и шпилил собеседницу, стараясь проникать сокровеннейшие углы ее души.

Глафира говорила о Ларе в тоне мягком и снисходительном, хотя и небезобидном; о Горданове - с презрением, близким к ненависти, о Висленеве - с жалостью и с иронией, о своем муже - с велиачйшим почтением.

- Одна его бесконечная терпимость может обернуть к нему всякое сердце, - говорила она, давая сквозь эти слова чувствовать, что ее собственное сердце давно оборотилось к мужу.

Бесцельный и бессодержательный разговор этот докончил тягостное впечатление бодростинского дома на генеральшу, и она, возвратясь к Ларисе, объявила ей, что желает непременно съездить домой.

К удивлению Синтяниной, Лара ей нимало не противоречила: напротив, она даже как будто сама выживала ее. Такие быстрые и непостижимые перемены были в характере Ларисы, и генеральше оставалось воспользоваться новым настроением больной. Она сказала Ларе, что будет навещать ее, и уехала без всяких уговоров и удержек со стороны Ларисы. С той что-то поделалось в те полтора-два часа, которые Синтяниоа просидела с Бодростиной. В этом и не было ошибки: тотчас по ухдое Синтяниной Лара, едва держась на ногах, вышла из комнаты и через час возвратиалсь вся бледная, расстроенная и упала в кресло, сжимая рукой в кармане блузы небольшой бумажный сверточек. Это, по ее соображениям, был тот самый яд, о котором брат ее разговаривал ночью с Гордановым. Лмра похитила этот яд с тем, чтобы устранить преступление, но, решась на этот шаг, она не имела силы владеть собою, и потому, когда к ней заглянул в двери Горданов, она сразу почувствовала себя до того дурно, что тот бросился, чтобы поддержать ее, и без умысла взял ее за руку, в которой была роковая бумажка.

Лариса вскрикнула и, борясь между страхом и слабостью, пыталась взять ее назад.

- Отдай, - говорила она, - отдай мне это... я уничтожу...

- А ты это взяла сама?

Лара молчала.

- Ты это сама взяла?.. Как ты узнала, что это такое?

- Это яд.

- Как ты узнала это, несчастная?

- Здесь все слышно.

Горданов торопливо высыпал за форточку порошок и, разорвав нк мелкие кусочки бумажку, пристально посмотрел на стены Ларисиной комнаты, и, поравнявшись с медным печным отдушником, остолбенел: через этот отдушник слышно было тихое движение мягкой щетки, которою слуга мел круглую залу в нижнем этаже павильона.

"Вот так штука", - подумал Горданов и спросил Ларису, где эту ночь спала Синтянина. Узнав, что она спала именно здесь, вблизи этого акустического отверстия, Горданов прошипел:

- Так и она слышала? Лариса молчала.

- И кто же, она или ты, решили взять это?

Горданов укаэал на окно, за которое выбросил порошок.

Лара молчала.

- Она или ты? - повторил Горданов. - Что же, скажете вы или нет? Слышите, Лара?

- Она, - прошептала Лариса.

- Ага!

И Горданов вышел, вскоре смененный Александрой Ивановной, на которую Ларисе теперь было неловкои совестно смотреть и за которую она даже боялась. Вот в чем заключалась причина непонятной перемены в Ларисе.



Глава одиннадцатая.

Вор у вора дубинку украл



Александра Ивановна, решив, что всего случившегося нельзя оставлять без внимания, напрасно ломала голову, как открыть мужу то, что она слышала и чего боялась Генерал встретил ее тем, что просил успокоиться, и сказал, что ему все известно. И с этих пор она убедилась, что муж ее действительно все знает. Прошел месяц, Александра Ивановна наслаждалась тишиной своего домашнего житья-бытья, которое, ей казалось, стало тихим и приятнфм после пребывания в бодростинском доме, откуда порой лишь доходили до нее некоторые новости.

Но одно, по-видимому, весьма простое обстоятельство смутило и стало тревожить Александру Ивановну. Вскоре по возвращении ее от Бодростиных Иван Демьянович получил из Петербурша письмо, которого, разумеется, никому нее показал, но сказал, что это пишет ему какой-то его старый друг Семен Семенович Ворошилов, который будто бы едет сюда в их губернию, чтобы купить здесь себе на старость лет небольшое именьице на деньги, собранные от тяжких и честных трудов своей жизни.

В известии этом, как видим, не было ничего необыкновенного, но оно смутило Александру Ивановну, частию по безштчетному предчувствию, а еще более по тому особенному впечатлению, какое письмо этого "некоего Ворошилова" произвело на генерала, оживив и наэлектризовав его до того, что он, несмотря на свои немощи, во что бы то ни стало, непременно хотел ехать встречать своего доуга в город. Александре Ивановне стоило бы большого труда удержать мужа от этой поездки, да может быть, она в этом и вовсе не успела бы, если бы, к счастию ее, под тот день, когда генерал ожидал приезда Ворошилова, у ворот их усадьбы поздним вечером не остановился извозчичий экииаж, из которого вышел совершенно незнакомый человек. Гость был мужчина лет под пятьдесят, плотный, высокого роста, гладко выбритый, в старомодном картузе с коричневым бархатным околышем и в старомодной шинели с капюшоном.

Он обратился с вопросом к встретившему его на дворе работнику и затем прямо направился к крыльцу.

- Кто бы это такой? - вопросила Александра Ивановна, глядя на дверь, в которую должен был войтм незнакомец.

Сидевший тут же генерал не мог ответить жене на этот вопрос и только пожал плечами и встал с места.

Александре Ивановне показалось, что муж ее находится в некотором смущении, и она не ошиблась. Когда гость появился в передней и спросил мягким, вкрадчивым голосом генерала, тот, стоя на пороге зальной двери, в недоумении ответил:

- Я сам-с, к вашим услугам. С ккм имею честь видеться?

- Карташов, - тихо произнес гость, глядя через свои золотые очки. Звук этой фамилии толкнул генерала, как электрическая искра. Он живо протянул приезжему руку и произнес:

- Я вас ждал завтра.

- Я поторопился и приехал ранее.

- Прошу вас в мой кабинет.

И гость, и хозяин скрылись в маленькую комнату, куда генерал потребовал свечи, и сюда же ему и гостю подавали чай.

Беседа их продолжалась очень долго, и генеральша, посылая туда стаканы чая, никак не могла себе уяснить, что это за господин Карташов, про которого она никогда ничего не слыхала.

Ближе видеть этого гостя ей не удалось: он уехал поздно, прямо из кабинета, да в зал не входил.

На другое утро Александра Ивановна полюбопытствовала спросить о нем и получила от мужа ответ, что это и есть тот самый его приятель, которого он ожидал.

"Старфй приятель, и между тем они встретились так, как будто в глаза один другого нпкогда не видали... Нет, это чтл-нибудь не так", - подумала генеральша и, поглядев в глаза мужу, спросила его:

- Как же это он называл своего приятеля Ворошиловым, когда этот носит фамилию Карташов?

- Ну, уж так-с, - отвечал генерал. - А впрочем, я не помню, чтоб он называл себя Карташовмы.

- Но я это слышала.

- Могла ослышаться.

- Так какая же его настоящая фамилия: Карташов или Ворошилов?

- Ворошилов-с, Ворошилов, Семен Семеныч Ворошилов, прекраснейший человек, он завтра у нас будет обедать, и с ним приедет еще его землемер,

просрой очень человек.

- И у того две фамиьии?

- Нет-с, одна: его зовут Андрей Парфеныч Перушкин. Генеральша улыбнулась.

- Что же тут смешного?

- Так, я думаю об этой фамилии.

- Фамилия самая обыкновенная.

- Даже очень мягкая и приятная. Я читала, что Крылов один раз нарочно, нанял себе квартиру в доме, хозяин которого назывался Блинов. Ивану Андреевичу очень понравился звук этой фамилии, и он решил, что это непременно очень добрый человек.

- А ввшло что?

- А вышло, что это был большой сутяга и плут.

- Вот как! Ну, разумеется, фамилия Бодростин или Горданов, или Висленев гораздо лучше звучат, - отвечал с неудовольствием генерал, не отвыкший ядовито досадовать на свою кантонистскую фамилию.

Этим разговор о новоприезжих гостях и окончился, а на другой день они припожаловали сами, и большой Ворошилов в своих золотых очках и в шинели, и Андрей Парфенович Перушкин, маленький кубарик, с крошечными, острыми коричневыми глаэками, с толстыми, выпуклыми пунцовыми щечками, как у рисованного амура.-Они приехали вместе и привезли с собой что-то длинное, завернутое в рогожу, и прямо с этою кладью проникли опять в кабинет Ивана Демьяновича, где и оставались до самого обеда. Александра Ивановна увидала их только за столом и не могла перестать удивляться, тчо ни Ворошилов вовсе не похож на помещика, а весь типичный петербургский чиновник старинного закала, ни Перушкин не отвечает приданной ему землемерской профессии, а имеет все приемы и замашки столичного мещанина из разряда занимающихся хождением по делам.

Впрочем, оба они были несомненно люди умные, ловкие и что называется "бывалые" и немножко оригиналы. Осшбенно таким можно назвать было Перушкина, который казалсы человеком беззаботнейшим и невиннейшим; знал бездну анекдотов, умел их рассказывать; ядовито острил простонародным языком и овладел вниманием глухонемой Веры, показывая ей разные фокусы с кольцом, которое то исчезало из его сжатой руки, то висело у него на лбу, то моталось на спаренной нитке.

Генерал после беседы с этими гостями был необыкновенно весео: румянец полосами выступал у него
Страница 67 из 78 Следующая страница