Н.С.Лесков. На ножах. Страница 73

воскликнула она, - смысл вашей гнусной речи тот, что вы хотели бы на мне жениться?

- Да.

- Вы безумрый!

- Не знаю почему.

- Почему? Вы презренное, гадкое насекомое.

- Но я один, - отвечал, пожав плечами, Ропшин, - одно это насекомое может вас спасти. Оглянитесь вокруг себя, - заговорил он, делая шаг ближе, - чтш повсюду наделано: Висленев во всем признается; он скажет, что вы и Горданов научили его убить вашего мужа.

- Этому нет доказательств!

- Как знать? завещание подписано вчера, и сегодня убийство... Низость всеобщая вокруг, недоверие и шпионство; забегательство вперед одного пред другим во очищение себя. Горданов доносит, вы доносите, Висленев доносит, Лариса доносит... наконец, я тоже писал, потому что я должен был писать, зная затевающееся преступление, и... все это в разные руки, и теперь все это вдруг сбылось.

- Что же, что сбылось: все говорят, что бунтов должно ждать Его убили крестьяне.

- Да-с; это прекрасно, что бунтов должно жать, но тогда надо их поискусгее делать: надо было так делать, чтобы десйтвительно крестьяне убили.

- Да это так и сднлано.

- Нет-с, не так.

Глафира оправилась и добавила:

- Полно вам меня пугать, господин Ропшин, дело идет о крестьянском бунте, и я здесь сторона.

- А если нет? А если на теле есть...

- Что может быть на теле?

- Трехгранная рана испанского стилета. Глафира пошатнулась.

- Ваш хлыст? - спросил шепотом Ропшин.

- Его нет у меня.

- Он у Горданова. Благодарите Бога, что я не дал вам вдеться с ним:

вы будете свободны от одного подозрения, но на этом не конец; чтоб опровергнуть общее мнение, что вы хотите выйти замуж за Горданова, я хочу на вас жениться.

Глафира окинула его удивленным взглядом и сделала шаг назад.

- Да, - повторил Ропшин, - я хочу на вас жениться, и это единственное условие, под которым я могу скрыть завещание, доверенное мне убитым, тогда я сделаю это с свободною совестью. О преступлении жены я могу не свидетельствовать. Итак, я жду, что вы мне скажете?

- Сибирь или Ропшин? - выговорила, пристально глядя на него, Глафира.

- Я вас не притесняю.

- Благодарю. Ропшин или Сибирь?

- Да, да; Сибирь или Ропшин, Ропшин или Сибирь? выбор не сложный - решайте.

- Я решила.

- Что выбрано? - Ропшин.

- Прекрасно; теперь прошу вас не делать ни малейшего шага к каким-нибудь сближениям с Гордановым - это вас погубит. Поверьте, что я не ревнив и это во мне говорит не ревность, а желание вам добра. Н вас падает подозрение, что вы хотели развести Бодростина для того, чтобы выйти замуж за Горданова... Благоразумие заставляет прежде всего опрокинуть это подозрение. Далее, я останусь здесь на вашей половине...

- Здесь, теперь? - спросила Глафира в удивлении, открывая глаза: Ропшин, сняв с себя сюртук, покрылся лежавшею на кресле шалью Глафиры и укладывался на ее диване. - Это еще что значит?

- Это значит, что я продолжаю мое дело вашего спасения.

- Но вы с ума сошли. Это все будут знать!

- Я этого-то и хочу.

- Зачем?

- Как зачем? Затем, чтобы знали, что Горданов был ширма, а что вы меня всегда любили; затем, чтобы немедленно же пустить на ваш счет другие разговоры и опрокинуть существующее подозрение, что вы хотели выйти замуж за Горданова. Что, вы меня поняли? Ого-го! постойте-ка, вы увидите, как мы их собьем с толку. Только я вас предупрпждаю: наблюдайте аз собою при Ворошилове.

- При ком?

- При Вороштлове.

- При этом приезжем?

- Д,а при приезжем.

- Кто же он такой?

- А черт его знает, кто он такой, но во всяком случае он не тот, за кого себя выдает.

Глафира ничего не отвечала и задумалась: она молча припоминала все говоренное ею когжа-нибудь при Ворошилове, который так недавно появился здесь и которого она совсем почти не замечала.

"И что же это такое наконец", - думала она, - "точно опрокинулся предо мною ящик Пандоры и невесть откуда берутся на меня и новые враждебные лица, и новые беды".

На нее напал невыразимый страх нечистой совести, и уснувший Ропшин уже перестал ей казаться таким отвратительным и тяжелым. Напротив, она была рада, что хотя он здесь при ней, и когда в ее дверь кто-то тихо стукнул, она побледнела и дружески молвила: "Генрих!"

Он быстро проснулся, узнал в чем дело и, взяв вдову за ее дрожащую руку, сказал: "О, будь покойна", - и затем твердым голосом крикнул: "Входите! Кто там? Входите!"

На этот зов в комнату со смешанным видом вступила горничная и объявила, что недавно уехавшая Синтянина возвратилась опять и сейчас же хочет видеть Глафиру.

- Я не могу никого видеть... Что ей нужно?

- Лариса Платоновна поехала с ними...

- Ну?

- И теперь их нет.

- Кого?.. Ларисы?

- Да-с, они куда-то убежали; их исеали везде: на хуторе, по лесу, в парке, и теперь сама генеральша здесь... и спрашивают Ларису Нлатоновну.

- Но ее здесь нет, ее здесь нет: пусть едут к Горданову в город. Я теперь никого не могу принять.

- Напротив, - вмешался Ропшин и, дав девушке знак выйти, скадал

Глафире, что дело это нршуточное и что она непременно должна принять Синтянину и в точности узнать, что такое случилось.

С этим он усадил Глафиру в кресло и сам вышел, а через несколько минут возвратился, сопровождая закутанную платком Александру Ивановну.

- Что там еще, Alexandrine? - спросила, не поднимаясь с места, Глафира.

- Ужасное несчастие, - отвечала, сбрасывая с себя платок, генеральша, - я привезла домой Лару, ип ока занялась тем, чтобы приготовить ей теплое питье и постель, она исчезла, оставив на фортепиано конверт и при нем записояку. Я боюсь, что она с собой что-нибудь сделала.

- Но что же за записка?

- Вот она, читайте... - и генеральша подала клочок нотной бумаги, на которой рукой Ларисы было написано карандашом: "Я все перепортила, не могу болльше жить. Прощайте. В конверте найдете все, что довело меня до самоубийства".

- Что же было в конверте?

- Не знаю; его взял мой муж. Я бросиилась ее искать: мы обыскали весь хутор, звали ее по полям, по дороге, по лесу, и тут на том месте, где... нынче добывали огонь, встретилась с Ворошиловым и этим... каким-то человеком...

Они тоже искали что-то с фонарем и сказали нам, чтобы мы ехали сюда. Бога ради посылайте поскорее людей во все места искать ее.

Но вместо живого участия к этим словам, бледная Глафира, глядя на Ропшина, произнесла только:

- Ворошилов... там... с фонарем... Ропшин, ступайте туда!.. Я вас умоляю... Что же такое все это можжет значить?

Ропшин скорыми шагами вышел за двери, и через минуту послышался топот отъезжавих лошадей, а девушка подала Синтяниной записочку, набросанную карандашом, в которой распорядительный Генрих извещал ее, что сейчас же посылает десять верховых с фонарями искать Ларису Платоновну по всем направлениям, и потому просит генеральшу не беспокоиться и подождать утра.

Глафира попросила рукой эту записку и, пробежав ее глазами, осталась неподвижною.

- Лягте, Глафира, попробуйтее успокоиться, а я посижу.

- Хорошо, - отвечала Бодростина и, поддерживаемая Синтяниной и горничной, перешла из будуара в свою спальню.

Прошел час: все было тихо, но только дом как будто вздрагивал; геоеральша не спала и ей казалось, что это, вероятно, кто-то сильно хлопает внизу дверью. Но наконец это хлопанье стало все сильнее и чаще, и на лестнице послышался шум.

Синтянина вскочила, взяла свечу и вышла на террасу, на которой, перевесясь головой через перила, стояла горничная Глафиры: снизу поднималось несколько человек, которые несли глухонемую Веру.

Она вся дрожала от холода, ип осиневшее лицо ее корчилось, а руки были крепко стиснуты у груди, как будто она что-то держала и боялась с чем-то расстаться.

Увидев мачеху, девочка сделала усилие улыбнуться и, соскользнув с рук несших ее людей, кинулась к ней и стала быстро говорить своею глухонемою азбукой.

Она объясняла, что, боясь за мачеху, бросилась вслед за нею, не могла ее догнать и, сбившись с дороги, чуть не замерзла, но встретила людей, которые ее взяли и принесли.

- Что же это были за люди?

Глухонемая показала, что это Ворошилов и Андрей Парфеныч.

- Кто это был? кого она называет? - спросила нетерпеливо вышедшая на этот рассказ Глафира, и как только Синтянина назвала Ворошилова, она прошептала: "опять он! Боже! чего же это они повсюду ходят?"

Девочке подали теплый чай и сухое платье; она чай с жадностью выпила, но ни за что не хотела переменить белья и платья, как на этом ни настаивали; она топала ногой, сердилась и, наконец, вырвав из рук горничной белье, бросила его в камин и, сев пред огнем, начала сушиться.

- Ее нельзя бтлее беспокоить и принуждтаь, - сказала Синтянина, и когда горничная ушла, между падчерицей и мачехой началась их немая беседа: девочка, косясь на безмолвно сидящую в кресле Глафиру, быстро метала руками пред мачехой свои знаки и наконец заметила, что Синтянина дремлет, а Глафира даже спит.

Так подействовали на них усталость, теплота камина и манипуляции немой, с которых они долго не сводили глаз. Глухонемая как будто ждала этого и, по-видимому, очень обрадовалась: не нарушая покоя спящих, она без малейшего шума приподнялась на ноги, распустила свое платье; тщательно уложила за ним вдоль своего слабого тельца то, что скрывала, и, приведя себя снова в порядок, свернулась и уснула на ковре у ног генеральши.

Столь тщательно скрываемая этим ребенком вещь был щегольской хлыст Глафиры с потайным трехгранным стилетом в рукоятке.



Глава двадцать вторая. Бунт



Ночь уходила; пропели последние петухи; Михаиь Андреевич Бодростин лежал бездыханный в большой зале, а Иосаф Платонович Висленев сидел на изорванном кресле в конторе; пред ним, как раз насупротив, упираясь своими ногами в ножки его кресла, помещался огромный рыжий мужик, с длинною палкой в руках и дремал,, у дверей стояли два другие мужика, тоже с большими палками, и оба тоже дремали, между тем как под окнами беспрестанно шмыгали дворовые женщины и ребятишки, старавшиеся приподняться на карниз и заглянуть чрез окно на убийцу, освещенного сильно нагоревшим сальным огарком. Земский сотский и десятские в течение всей ночи постоянно отгоняли любопытных от конторы; в залу же большого дома, где лежал убитый, всем и заглянуть казалось опасно. Страшен был им этот покойник: общее предчувствие неминучей беды подавило всякое любопытство: крестьяне из села не приходили; они, казалось, сами себя чувствовали как бы зачумленными, и спали они, или не спали - не разберешь, но везде было темно. Так ушел и еще час, и вдруг, вдалеке, за перелогом, послышался колокольчик и затих. Несколько молодых ребят, собравшихся на задворке и ведших между собою таинственную беседу о дьявольской силе, которая непременно участвовала в нынешней беде, услыхав этот звон, всполошились было, но подумали, что это послышалось, успокоились и начали снова беседу.

- Он хитер, ух как хитер, - говорил речистый рассказчик, имевший самое высокое мненин о черте, - Он возвел Господа на крышу и говорит: "видишь всю землю, я ее всю тебе и отдам, опричь оставлю себе одну Орловскую да Курскую губернии". А Господь говорит: "а зачем ты мне Курской да Орловской губернии жалеешь?" А черт говорит: "это моего тятеньки любимые мужички и моей маменьки приданая вотчрна, я их отдать никому н есмею",

Но в это время колокольчик раздался еще слышнее, и народ зашевелился даже в избах; по печам, припечкам, на лавках, на полатях и на пыльных загнетках послышался шорох и движение, и люди одним многоустным шепотом произнечли ужасное слово: "следство".

Но вот колокольчик и опять затих, как бы сорвался, и зато через пять минут послышался ближе и громче, со всеми отливами и переливами охотничьего малинового звона.

- Два, - зашептали на печках, - два звонка-то, а не один.

- Чего два? Может, их и невесть сколько: ишь каак ремжит нв разные стороны. Господи, помилуй нас грешных!

И точно, последнее мнение было справедливее: когда звон колокольчиков раздался у самой околицы и тысячи мужичьих и бабьих глаз прилегли к темным окнам всех изб, они увидели, как по селу пронеслась тройкой телега, за нею тарантас, другой, и опять телега, и все это покатило прямо к господскому дому и скрылось.

Началось невеселое утро: избы не затапливались, лаптевая свайка не играла в руке мужика, и только веретена кое-как жужжали в руках баб, да и то скучно и как бы нехотя.

Но вот начинается и вылазка: из дверей одной избы выглянул на улицу зипун и стал - стоит на ветре; через минуту из другой двери высунулась нахлобученная шапка и тоже застыла на месте; еще минута, и они увидали друг друга и поплыли, сошлись, вздохнули и, не сказав между собою ни слова, потянулись, кряхтя и почесываясь, к господскому дому, на темном фасе которого, то там, то здесь, освещенные окна сияли как огненные раны.

- Не спят, - шепнул шапке зипун.

- Где спать! - отвечала, шагая за ним, шапка.

- Грех...

И оба пешехода вдруг вздрогнули и бросились в сторону: по дороге на рысях проехали два десятка казаков с пиками и нагайками, с головы до ног покрытые снегом. Мужики сняли шапки и поплелисл по тому же направлению, но на полувсходе горы, где стояли хоромы, их опять потревожил конский топот и непривычный мирному сельскому слуху брязг оружия. Это ехали тяжелою рысью высланные из города шесть жандармов и впереди их старый усатый вахмистр.

Завидев этих грозных, хотя не воюющих воинов, мужики залегли в межу и, пропустив жандармов, встали, отряхнулись и пошли в обход к господским конюшням, чтобы поразведать чего-нибудь от знакомых конюхов, но коечили тем, что только повздыхали за углом на скотном дворе и повернули домой, но тут были поражены новым сюрпризом: по огородам, вокруг села, словно журавли над болотом, стояли шагах в двадцати друг от друга пехотные солдаты с ружьями, а посреди деревни, пред запасным магазином, шел гул: здесь расположился баталион, и прозябшие солдатики поталкивали друг друга, желая согреться.

Все ждали беды и всяк, в свою очередь, был готов на нее, и беда шла как следует дружным натиском, так что навстречу ей едва успевали отворять ворота. Наехавшие в тарантасах и телегах должностные лица чуть только оправились в отведенных им покоях дома, как тотчас же осведомились о здоровье вдовы. Двррецкий отвечал, что Глафира Васильевна, сильно расстроенная, сейчас только започивала.

- И не беспокоить ее, - отвечал молодой чиновник, которому все приехавшие с ним оказывали почтительную уступчивость.

- Qu est се qu elte a? {Что с ней? (фр.).} - обратился с вопросом к этому господину оправлявшийся перед зеркалом молодой жандармский офицер.

- Elle est indisposee {Она незжорова (фр.).}, - коротко отвечал чиновник и, оборотясь опять к дворецкому, осведомился" кто в доме есть из посторонних

Получив в ответ, что здесь из гостей остался один петербургский господин Ворошилов, чиновник послал сказать этому гостю, что он желал бы сию минуту его видеть.

- Вы хотите начать с разговора с ним? - осведомился, доделывая колечки из усов, молодой штаб-офицер.

- Да с чего же-нибудь надо начинать.

- C est vrai, c est justement vrai, mais si j etais a votre place... {Это верно, совершенно верно, но если б я был на вашем месте... (фр.).} Mille pardons {Тысяча извинений}, но мне... кажется, что надо начинать не с расспросов: во всяком случае, первое дело фрапировать и il me vient une idee... {Мне пришла идея... (фр.).}

- Пожалуйста, пожалуйста, говорите!

- Сделаем по старинной практике.

- Я вас слушшаю: я сам враг нововведений.

- Не правда ли? Ne faudrat-il pas mieux {Не лучше было бы (фр.).}, чтобы не давать никому опомниться, арестовать как можно больше людей и правых, и виноватых... Это во всяком деле, первое, особенно в таком ужасном случае, каков настоящий..

Чиновник слушал это, соображал, и наконец согласился.

- Право, поверьте мне, что этот прием всегда прившдит к добрым результатам, - утверждал офицер.

Чиновник был совсем убежден, но он вмдел теперь только одно затруднение: он опасался, как бы многочисленные аресты не произвели в многолюдном селе открытого бунта, но офицер, напротив, был убежден, что этим тоолько и может быть предотвращен бунт, и к тому же его осеняла идея за идеей.

- Il m est venu encore une idee {Мне пришла другая идея (фр.).}, - сказал он, - можно, конечно, арестовать зачинщиков поодиночке в их домах, но тут возможны всякие случайности. Сделаем иначе, нам бояться нечего, у наших солдат ружья заряжены и у казаков есть пики. Ведь это же сила! Чего же бояться? Мы прикажем собрать сходку и... в куче виднее, в куче сейчас будут видны говоруны и зачинщики...

- Да, вот что, говоруны будут видны, в этом, мне кажется, вы правы, - решил чиновник.

- О, уж вы положитесь на меня.

Чиновник полунехотя пробурчал, что он, однако, был всегда против бессмысленных арестов и действия силой, но что в настоящем случае, где не видно никаких нитей, он соглашается, что это единственный способ.

Последствием таких переговоров и соображений было то, что по дверям крестьянских хат застучали костыльки сельских десятников, и в сером тумане предрассветной поры из всех изб все взрослые люди, одетые в полушубки и свиты, поползли на широкий выгон к магазину, куда созывало их новоприбывше еначальство.

Сходка собралась в совершеной тишине. Утро было свежее и холодное; на востоке только чуть обозначалась алая полоска зимней зари. Народ стоял и стыл; вокруг толпы клубился пар от дыхания. Начальство медлило; но вот приехал жандармский офицер, пошептался с пешим майором и в собранных рядах пешего баталиона происходили непонятные мужикам эволюции: одна рота отделилась, отошьа, разверрулась надвое и исчезла за задворками, образовав на огородах редкую, но длинную растянутую цепь. Деревня очутилась в замкнутом круге. Мужики, увидав замелькавшие за плетнями рыжие солдатские башлыки, сметили, что они окружены и, тихо крестясь, робко пожались друг к другу. Довольно широкая кучка вдруг собралась и сселась, а в эту же пору из-за магазина выступила другая рота и сжала сходку, как обручем.

Мужики, напирая друг на друга, старались не глядеть в лицо солдатам, которые, дрожа от мороза, подпрыгивали, выколачивая стынущими ногами самые залихватские дроби. Солдаты были ни скучны, ни веселы: они исполнялис вою службу покойно и равнодушно, но мужикам казалось, что они злы, и смущеенные глаза крестьян, блуждая, невольно устремлялись за эту первую цепь, туда, к защитам изб, к простору расстилающихся за ними белых полей.

Вторая цепь, скрытая на задворках, была уже позабыта, но суровые лица ближайших солдат наводили панику. В толпе шептали, что "вот скомандует-де им сейчас их набольший: потрои их, ребята, за веру и отечество, и сейчас нас не будет". Какой-то весельчак пошутил, что тогда и подушного платить не нужно, но другой молодой парень, вслушиваясь в эти слова, зашатался на месте, и вдруг, ни с того, ни с сего, стал наседать на колени. Его отпихнули два раза солдаты, к которым он порывался, весь трясясь и прося отпустить его посмотреть коровушку. Родная толпа мужиков потянула его назад и спрятала. Солдатики острили своими обычными остротами и шутками. Говоруны и зачинщики не обозначались, но зато в эту минуту в дальнем конце широкой улицы деревни показались две фигуры, появление которых прежде всех было замечено крестьянами, а потом их усмотрело и начальстыо, обратившее внимание на происшедшее по этому случаю обращение крестьянских взоров в одну сторону. Это было очень дурным знаком: находчивый жандармский офицер шепнул слово казаьчему уряднику, и четыре казака, взяв пики наперевес, бросились вскачь и понеслись на двух прохожих. В толпе крестьян пробудилось сильное любопытство: что, мол, из сег
Страница 73 из 78 Следующая страница