Н.С.Лесков Смех и горе Страница 34

ог здешний прокурор; он нас навещает и дает мне "Revue Spirite"("Спиритическое обозрение" (франц.)). Я проникся этим учением и, усвоив его, могу оставаться членом какой угодно церкви; перед судом спиритизма религиозные различия - это не более как "обычаи известной гостиной", не более. А ведь в чужом доме надо же вести себя так, как там принято. Внутренних моих убеждений, истинной моей веры я не обязан предъявлять и осуждать за иноверство тоже нужды не имею. У спиритов это очень ясно; у них, впрочем, все ясно: виноватых нет, но не абсолютно. Преступление воли карается, но кара не вечна; она смягчается по мере заслуг и смывает преступления воли. Я очень рад, что мне назначили этот экзамен здесь.

- Будто, - говорю, - ваше спокойствие нимало не страдает даже от здешнего общества?

- Я этого не сказал, мое... Что мое, то, может быть, немножко и страдает, но ведь это кратковременно, и поттм все это плоды нашей цивилизации (вы ведь, конечн, знаете, что увеличение числа помешанных находится в известном отношении к цивилизации: мужиков сумасшедших почои совсем нет), а зато я, сам я (Васильев просиял радостью), я спокоен как нельзя более и... вы знаете оду Державина "Бессмертие души"?

- Наизусть, - отвечаю, - не помню.

- Там есть такие стихи:



От бесконечной единицы,

В ком всех существ вратится круг,

Какие б ни текли частицы,

Все живы, вечны, вече ндух!



Бесконечная единица и ее частицы, в ней же вращающиеся... вы это пьнимаете?

- Интересуюсь, - говорю, - знать от вас, как вы это понимаете?

- А это очень ясно, - отвечал с беспредельным счастием на лице Васильев. - Частицы здесь и в других областях; они тут и там испытываются и совершенствуются и, когда освобождаются, входят снова в состав единицы и потом, снова развиваясь, текут... Вам, я вижу, это непонятно? Мы с прокурором вчера выразили это чертежами.

Васильев вынул из больничного халата бумажку, на которой были начерчены один в другом три круга, начинающиеся на одной черте и затушеванные снизу на равное пространство.

- Видите: все, что темное, - это сон жизни, или теперешнее наше существование, а все свободное течение - это настоящее бытие, без кожаной ризы, в которой мы здсеь спеленуты. Тело душевное бросается в затушеванной площади, а тело духовное, о котором говорит апостол Павел, течет в сиянии миров. После каждого пробуждения кругозор все шире, видение все полнее, любовь многообъемлющее, прощение неограниченнее... Какое блаженство! И... зато вы видите: преграды все возвышаются к его достижению. Вы знаете, отчего у русских так много прославленных святых и тьмы тем не прославленных? Это все оттого, что здесь еще недавно было так страшно жить, отттого, что земная жизнь здесь для благородного духа легко и скоро теряет всякую цену. Впрочем, в этом отношении у нас и теперь еще довольно благоприятно. Да, да, Россия в экзаменационном отношении, конечно, и теперь еще, вообще, наилучдее отделение: здесь человек, как золото, выгорал от несправедливости; но вот нам делается знакомо правосудие, расширяется у нас мало-помалу свобода мйсли, вообще становится несколько легче, и я боюсь, не станут ли и здесь люди верить, что тут их настоящая жизнь, а не... то, что здесь есть на самом деле...

- То есть?

- То есть исправительный карцер при сумасшедшем доме, в который нас сажают для обуздывания нашей злой воли.

"Прощай, - думаю, - мудрец в сумасшедшем доме", и с этим пожелал ему счастия и уехал.



ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТАЯ



Через сутки я был уже в Москве, а на третий день, усаживаясь в вагон петербургской дороги, очутился нос к носу с моим уездным знакомцем и решитеььным посредником Готовцевым.

- Батюшка мой? Вас ли я вижу? - восклицает он, окидывая меня величественным взглядом.

Я говорю, что, с своей стороны, могу более подивиться, он ли это?

- Отчего же?

- Да оттого, что вы так недавно были заняты службой.

- Полноте, бога ради; я уж совсем там не служу; меня они, бездельники, ведь под суд отдали.

- За школы?

- Представьте, да, за школы. Прежде воспользовались ими и получили благодарность за устройство, а потом... Подлец, батюшка, ваш Фортунатов! Губернатор человек нерешительный, но он благороднее: он вспомнил меня и сказал: "Надо бы и Готовцева к чему-нибудь представить". А бездельник Фортунатов: "Представить бы, говорит, его к ордену бешеной собаки!" Ну не скот ли и не циник ли? Пошел доказывать, что меня надо... подобрать... а губернатор без решимости... он сейчас и согласен, и меня не только не наградили, а остановили на половине дела; а тут еще земство начинает действовать и тоже взялось за меня, и вот я под судом и еду в Петербург в министерстыо, чтоб искать опоры; и... буду там служито, но уж это чертово земство порпеку-с! Да-с, пропеку. Вы как?

- Со мной, - хвалюсь, - поступили тоже не хуже, чем с вами, довольно решительно, - и рассказываю ему, как меня выслали.

Готовцев сатирически улыбнулся.

- И вы, - говорит, - этакую всякую меру считаете "довольно решительною"?

- А вы нет?

- Еще бы! Я бы вас за это не выслал, а к Макару телят гонять послал.

- Но за что же-с? позвольте узнать.

- А-а! не участвуйте в комплотах. Я вам признаюсь, везь все ваше поведение для меня было всегда очень подозрительно; я и сам думал, что вы за господин такой, что ко всем ездите и всех просите: "посоветуйте мне, бога ради", да все твердите: "народ, села, села, народ"... Эй, вы, вы!.. - продолжал он, взглядывая на меня проницательно и грозя мне пальцем пред самым носом. - Губернатора вы могли надувать, но уж меня-то вы не надули: я сразу понял, что в вашем поведении что-то есть, и (добавил он в другом тоне) вы если проиграли вашу нынешнюю ставку, то проиграли единственно чрез свою нерешительность. Почему вы мне прямо не высказались?

- В чем-с, милостивый государь, в чем?

- Конституционалист вы или радикал? Высказитесь вы, и я бы вам рискнул высказаться, что я сам готов сюда Гамбетту, да-с, да-с, не Дерби, как этот губернатор желает, а прямо Рошфора сюда и непримиримого Гамбетту сюда вытребовать... Я самый решительный человек в России! "

- Нет, позвольте уж вас перебить: если нп то пошло, так я знаю человека, который гораздо решительнее вас. - Это кто?

- Генерал Перлов; он прямо говорит, что если б его воля, то он всю Европу бы перепорол, а всех нас перевешал бы.

- Да... но вы забываете, что ведь между нами с Перловым лежит бездна: он всех хочет перевешать, а я ведь против смертной казни, и, в случае чего-нибудь, я бы первых таких господ самих перевешал, - отвечал, отворачиваясь, Готовцев.



ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТАЯ



Живу затем я целое лето в Петербурге и жду денег из деревни. Скука страшная: жара, духота; Излер и Берг, Альфонсины и Финеты, танцы в панталонах, но без увлечения, и танцы с увлечением, но без Панталон, порицание сильных и преклонение пред ними, задор и бессилие, кичливость знаниями и литература, получившая наименование "орудия невежества"... Нет, нет, эта страна, может быть, и действительно очень хорошее "экзаменационное отделение", но... я слишком слабо приготовлен: мне нужно что-нибудь полегче, пооднообразнее, поспокойнее. А пока, даст бог, можно будет уехать за границу; вспомнилось мне, что я художник, и взялся сделать вытравкой портрет Дмитрия Петровича Журавского - человека, как известно, всю свою жизнь положившего на то, чтоб облегчить тяжелую долю крестьян и собиравшего гроши своего заработка на их выкуп... Как хотите, хараатер первой величины, - как его не передать потомству? Сделал доску и понес ее в редакцию одного иллюстоированного издания. "Дарю, мол, вам ее, - печатайте".

Благодарят: говорят, что им этого не надо: это-де не интересно.

- Помилуйте, - убеждаю их, - ведь это человек большой воли, человек дела, а не фарсов, и притом человек, делавший благое дело в сороковых годах, когда почти не было никаких средств ничего путного делать.

- А его, - спрашивают, - повесили или не повесили?

- Нет, не повесили.

- И он из тюрьмы не убежал?

- Он и в тюрьме-то вовсе не был: он действовал законно.

- Ну, так уж это, - отвечают, - даже и совсем не интересно.

Отхожу и, как герой "Сентиментального путешествия" Стерна, говорю:

- Нет, это положительно лучше во Франции, потому чт отам даже надих веневских баб, Авдотью и Марью, и тех увековечили и по сю пору шоколад с их изображением продают.

И вот-с дела мои идут скверно: имение не продается, и я даже зазимовал в Петербурге.



ГЛАВА ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТАЯ



О рождестве меня навещает Фортунатов: радостный-прерадостный, веселый-превеселый.

- На три дня, - говорит, - всего приехал, и то тебя разыскал.

Пошли рассказы: губернатора уже нет.

- Он очень мне надокучил, - говорит Фортунатов, - и, наконец, я его даванул в затылок, так что ему сразу больничку в губы продернули. Полетел, сердечный, кверху тормашками! Теперь посмотрю, каков будет новый. Только уж мне все равно: я по земству служу. Теперь в открытую играть буду. Генерал Перлов дошел, - говорит, - до обнищания, потому что все еще ходит в клуб спать (так как предводительского зятя опять выбрали старшиною). "Если, - говорит упрямый старик, - войны не будет и роиан написать не сумею, то мирюсь с тем, что не миновать мне долговой тюрьмы". Дергальский отставьен и сидит в остроге за возмущение мещан против полицейского десятского, а пристав Васильев выпущен на свободу, питается акридами и медом, поднимался вместе с прокурором на небо по лестнице, которую видел во сне Иаков, и держал там дебаты о беззаконности наказаний, в чем и духи и прокурор пришли к полному соглашению; но как господину прокурору нужно получать жалованье, которое ему дается за обвинения, то он уверен, что о невменяемости с ним говорили или "легкие", или "шаловливые" духи, которых мнение не авторитетно, и потому он спокойно продолжает брать казенное жалованье, - говорить о возмутительности вечных наказаний за гробом и под
Страница 34 из 36 Следующая страница