Лесков Николай Семенович - Островитяне Страница 13

. но... но, я спрашиваю вмс... ну что же это такое? Конечно, там в Отелло он хорош, ну ни слова - хорош; но ведь это... ведь это все-таки не то же, например, чот наш Василий Васильевич, который везде и вт всем артист.

На лицах немцев выразилось общее недоумение и даже перепуг.

Один недоумевающий немец, остолбеневший с куском гоядины во рту, торопливо пропустил глоток вина и спросил:

- Это какой Василь Васичь?

- Да Самойлов-с.

- А-га, Самойлов! - произносил недоумевающий немец, точно проглатывал в несколько приемов большую маринованную усорицу.

- Да-с, да, Самойлов! Что может сравниться, я говорю, когда он произноситт это, знаете: "О, защитите нас, святые силы неба!" О, я вам скажу, это не шутка-с!

- Очень хорошо, - соглашался недоумевающий немеф, проглатывая вторую устрицу.

- Ну, зато уж опера русская! - заводила, покачивая головою, булочница Шперлинг.

- Да, опера того... нехороша была, не теперь-с, а была. - отвечал с соболезнованием Фридрих Фридрнхович, - но певцы хорошие все-таки всегда бвли. Итальянцы там, конечно, итальянцами; но да-с, а я ведь за всех этих итальянцев не отдам вам нашего русского Осипа Афанасьевича. Да-ас! не отдам! Осипа Афанасьевича не отдам!

- Кто это Осип Афанасьевич? - осведомлялся опять недоумевающий немец. - Осип Афанасьевич! А вы такой башибузук, что не знаете, кто такой Осип Афанасьевич! Откуда вы приехали?

- Что ж такое... я ведь, кажется... ничего... - бормотал, испугавшись, немец.

- Ничего! Нет, я вас спрашиваю: откуда вы к нам в Петербург приеъали?

Немец встревожился и даже перестал жевать. Меняясь в лице, он произнес:

- Да, да, да; конешно, конешно... ich weiss schon... (Я уже знаю (нем.).) это высочайше...

- Перестаньте, пожалуйста, бог знает что говорить, это высочайший бас ! понимаете вы: это Петров, бас! Осип Афанасьевич - наш Петров! - разъяснил ему более снисходительно Фридрих Фридрихович. - Певец Петров, понимаете: певец, певец!

- Петттроф, певец, - улыбался, блаженно успокоившись, немец.

- Да-с; это бархат, это бархат! Знаете, как у него это!



Друзья! там-там-там-там-та-ра-ри,

Друзья! том-том-та-ра-ра-ра,

Трам-там-там-там-там-та-ра-ри,

Тром-том-том-та-ра-ра-ра!



Фридрих Фридрихович напел кусочек из известной в репертуаре Петрова партии Бертрама - и взглянул исподлобья на Истомина: тот все супился и молчал. С каждым лестным отзывом Фридриха Фридриховича, с каждой его похвалой русской талантливости лицо художника подергивалось и становилось нетерпеливее. Но этой войны Истомина с Шульцем не замечал никто, кроме Иды Ивановны, глаза которой немножко смеялись, глядя на зятя, да еще кромеМ ани, все лицо которой выражало тихую досаду.

Гости поотошли в сторону от своих обыкновенных тем и говорили о музыке или собственео бог знает о чем говорили.

Собственная особа Фридриха Фридриховича все больше увлекалась артистическим патриотизмом: он сорвался с петель, и уж немножко хлестаковствовал:



- Самьйлов... - говорил он. - Я с ним тоже знаком, но это... так вам сказать, он не простец: он этакий волк с клычком; Ришелье этакой; ну а Петров, - продолжал Щульц, придавая особенную теплоту, и мягкость своему голосу, - это наш брат простопор; это душа! Я, бывало, говорю емы в Коломягах летом: "Ну что, брат Осип Афанасьич?" - "Так, говорит, все, брат Шульц, помаленьку". - "Спой", прошу, - ну, другой раз споет, а другой раз говорит: "Сам себе спой". Простопор!

Слушая Фридриха Фридриховича, гости, ожидавшие ужина, так и решились держаться артистических вопросов.

Кто-то начал рассказывать, что Леонова "тоже воспевает", а кто-то другой заметил, что надо говорить не "воспевает", а "поят"; еще кто-то вмешался ,что даже и не "поят", а "спаивают", и, наконец, уж вышло, что никто ничего не мог разобрать. Опять потребовалось посредство Фридриха Фридриховича, который долго разъяснял разницу понятий, выражаемых словами: "пить", "петь", "паять", "воспевать" и "спаивать". Выходило чертт знает что такое несуразное, что Леонова то поет, то пояет, то воспевает, то спаивает. Ухищряясь выговаривать искомое слово как можно правильнее, кто-то один раз сказал даже "потеет"; но Фридрих Фридрихович тотчас же остановил этого филолога, заметя ему:

- Ну, уж сделайте вашу милость - вае, что вам угодно, только не потеет. Этого даже, пожалуйста, и не говорите никогда; никогда этого нигде не говорите, потому что это не говорится-с, да, не говорится-с.

После ужина гости скоро стали прощаться. Семейство пастора и все солидные господа и их дамы разошлись первые. Фридрих Фридрихович удержал в зале только меня, Истомина, поляка, испеченного в собственной булочной розового Шперлинга и одного солидного господина.

- Ведь это напрасно, - говорил ему Истомин, - я ничего не стану пить.

- Ну-с, это мы будем вилеть, как вы не выпьете! - отвечал Шульц.

Истомин поставил на стол свою шляпу, взял с окна принесенный Манею том Пушкина, придвинулся к столу и начал смотреть в книгу. Через залу прошла в магазин (из которого был прямой выход на улицу) Берта Ивановна. Она Не хотела ни торопить мужа домой, ни дожидать его и уходила, со всеми раскланиваясь и всем подавая руки. Ее провожали до дверей Ида Ивановна и Маня. Я встал и тоже вышел за ними.

- Устала ужасно я, - жаловалась Берта Ивановна, когда я застегивал на ней шубу.

- Очень уж вы, - говорю ей, - расплясались. - Ах, я ведь люблю поплясать!

- И вааш Истомин-то... Ну, я не думала, что он такой кузнечик, - проговорила Ида Ивановна.

- Совсем странно, - тихо сказала Маня..

- Он совсем испугсл меня... Ну, Фридрих! ну, погоди, я тебе это припомню! - закончила Берта Ивановна, относясь к зале, из которой слышался голос мужа.

Я проводил Берту Ивановну до дому и тем же путем возвратился. Когда я пришел назад, в магазине была совершенная темнота, а в зале компания допивала вино и Фридрих Фридрихович вел с солидным господином беседу, о национальных добродетелях.

- О, не думайте! - говорил он солидному господину. - Наш немецкий народ - это правда, есть очень высокообразованный народ; но наш русский народ - тоже очень умный народ. - Шульц поднял кулак и произнес: - Шустрый народ, понимаете, что называется шустрый? Здравый смысл, здравый смысл, вот чем мы богаты!

- Ну да; ну позвольте: теперь будем говорить Петербург. - Немец оглянулся по сторонам и, видя, что последняя из дам, Ида Ивановна, ушла во внутренние апартаменты, добавил: - Женитьбой пренебрегают, а каждый, как это говорится, имеет своя сбока прибока. Чем это кончится? Это как совсем Париж.

- "Сбоку припека" говорится, - поправил Фридрих Фридрихович и продолжал в другом тоне: - Ну, только тут надо соображать, какие тут есть обстоятельства. Это нельзя не соображть.

- Это совсем не отвисит от обстоятельствов, - отвечал, махнув рукою, немец.

- То есть, положим, по-русски говорится не зависит, а не "не отвисит", ну, уж пусть будет по-вашему: от чего же это, по-вашему, отвисит?. - От свой карахтер.

- Гм!.. Нет-с, этак рассуждать нельзя.

- Это верно так, что от карахтер. Вот будем говорить, чиновник - у него маленькие обстоятельства, а он женится; немецкий всякий женится; полковой офицер женится, а прочий такой и с хороший обстоятельство, а не женится. Наш немецкий художник женится, а русский художник не женится.

- Это камушек в ваш огород, - сказал Шульц, трогая Истомина за руку.

Истомин молча приподнял голову, спросил: "что?" - и хлебнул из непочатого стакана.

- Художник-с, - начал Фридрих Фридрихович, не отвечая Истомину и касаясь теперь руки солидного гостя, - совсем особое дело. Художник, поэт, литератор, музыкант - это совсем не фамилийные люди. Это совсем, совсем не фамилийные люди! Им нужно... это... впечатление, а не то, что нам с вами. У наос вами, батюшка мой, что жена-то? копилка, копилка. Ну, а их одна вдохновляет так, другая - иначе, их дело такое, а не то что по-нашему: сидеть да женины ноги греть. Это совсем не то, что мы с вами: им жен не нужно.

- То есть нам жен нет, может быть вы хотите сказать, - вмешался тихо Истомин. - Нам нет жен; еще не выросли они на нашу долю, любезный Фридрих Фридрихович.

- Чужие на вашу дтлюв ыросли, ха-ха-ха! - Шульц так и раскатился.

- Чужие! то-то вот вы заливаетесь, а вместо того лучше путем-то скажите-ка, где эти женщины для нас, пролетариев? Не вы ли вашу Кларочку так воспитываете?

- И очень, батюшка, Роман Прокофьич, и очень, государь мой, и очень.

- Ну, как же!

- Да-с, да; а вы вот скажите, бывали ли... есть ли, наконец, у художников идеалы-то простые? Можете ли вы себе представить, какую бы вы себе хотели жену?

- Могу-с и представляю. - Кто это, например?

- Анна Денман.

- Что сие такое за Денман? - Денман?.. Денман... это сие, которое ни за какие коврижки не покупается, Фридрих Фридрихович. Денман - это англичанка, жена скульптора, Джона Флаксмана. А хотите знать, что она сделала? И это расскажу вам. Когда Флаксман женился на ней, ему сказал приятель: "Вы, Флаксман, теперь погибли для искусства". - "Анна, я теперь погиб для искусства?" - говорил, придя домой, Флаксман. "Что случилось с тобою? Кто это сделал?" - встревожилась Денман. "Это случилось в церкви, - отвечал Флаксман, - и сделала это Анна Денман", и все ей рассказал. "Анна Денман не погубит таланта", - отвечала жена и повезла Флаксмана в Рим, во Флоренцию; она одушевляла его; терпела с ним всякую нужду; она сама сделалась художником и вдохновила мужа создать великую статую великого Данте - Данте, которого тоже вела женщина, его бессмертная Беатриче. Понимаете, благодетель мой Фридрих Фридрихович! что для художника влзможна подруга, очень возможна; да понимаете ли, какая подруга для него возможна?.. Пусть ваша Клара будет Анною Денман.

- О! очень пусть; очень.

- Ну, вот тогда и еще кто-нибудь, кроме Флаксмана, скажет во всеуслышание, что "жена не помеха искусству". Только ведь, батюшка Ф
Страница 13 из 36 Следующая страница