Лесков Николай Семенович - Островитяне Страница 25

и, напевая: "Гтп, мои гречаники! гоп, мои белы!"

- Ну, а чертова Идища?

- Что такое?

- Не больна, не уязвлена страстью?

- Это, - говорю, - забавный и странный вопрос, Роман Прокофьич.

- Забавно, быть может, а чтобы странно, то нет, - процедил он сквозь зубы и, уходя, снова запел: "Сявтой Фома, не верю я..."

Опять Истомин показался мне таким же художественным шалопаем, как в то время, когда пел, что "любить мечту не преступленье" и стрелял в карту, поставленную на голову Яна.

Он возвратился ночью часу во втором необыкновенно веселый и лег у меня на диване, потшму что его квартира еще не была приведена в порядок.

- Ели вы что-нибудь? - осведомился я, глядя, как он укладывается.

- Ел, пил, гулял и жизнью наслаждался и на сей раз ничего от нее более не требую, кроме всшего гостеприимного крова и дивана, - отвечал не в меру развязно Роман Прокофьич.

"Шалопай ты был, шалопай и есть", - подумал я, засыпая.

- Сделайте милость, перемените вы эту ненавистную квартиру, - произнес за моим стулом голос Иды Ивановны, когда на другой день я сидел один-одинешенек в своей комнате.

- Я уж забыла счет, - продолжала девушка, - сколько раз я являюсь сюда к вам, и всегда по милости какого-нибудь самого скверного обстоятельства, и всегда с растрепанными чувствами.

- Что опять такое сделалось?

- Истомин приехал?

- Приехал.

Ида Ивновна громко ударила ладонью по столу и проговорила:

- Я отгадала.

- Что же, - спрашиваю, - далее?

- Маня не в себе.

- Худо ей?

- Да я не знаю, худо это или хорошо, только они виделись.

- Разве был у вас Истомин?

- Тогда бы он был не Истомин. Он не был у нас, но Мане, должно быть, было что-нибудь передано, сказано или уж я не знаю, что такое, но только она вчера первый раз спросила про ту картину, которую он подарил ей; вытирала ее, переставляла с места на место и потом целый поелеобед ходила по зале, а ночь не спала и теперь вот что: подайте ей Истомина! Сегодня встала, плачет, дрожит, становится на колени, говорит: "Я не вытерплю, я опять с ума сойду". Скажите, бога ради, что мне с нею делать? Вести его к нам... при матери и при Фрице... ведь это - невозможно, невозможно.

Решили на том, что я переговорю с Истоминым и постараюсь узнать, каковы будут на этот счет его намерения.

- Знаете что, - говорила мне, прощаясь у двери, Ида, - первый раз в жизни я начинаю человека ненавидеть! Я бы очень, очень хотела сказать этому гению, что он... самый вредный человек, какого я знаю.

- И будет случай, что я ему это скажу, - добавила она, откинув собствепною рукою дверную задвижку.

- Маня Норк очень хочет повидаться с вами, - передал я без обиняков за обедом Истомину.

- А! - это с ее стороны очень мило, только, к несчастию, неудобно, а то бы я и сам рад ее видеть.

- Отчего же, - говорю, - неудобно? Пойдемте к ним вечером.

Истомин ел и ничего не ответил.

- Вы не пойдете? - спросил я его, собираясь сумерками к Норкам.

- Нет, не пойду, не пойду, - ответил он торопливо и сухо.

- Напрасно, - говорю.

- Мой милый друг! не тратьте лучше слов напрасно.

- Надо вас послушаться, - ответил ему я и пошел к Норкам, размышляя, что за чушь такую я делал, приглашая с собою Истомина сегодня же.

Ида Ивановна выслушала мой рапорт и пошла к Мане, а прощаясь, сунула мне записочку для передачи Роману Прокофьичу и сказала:

- Если он этого не сделает, это уж будет просто бесчеловечно! Маня просит его униженно, и если он не пойдет, - я не знаю, что он тогда такое. Приходите завтра вемсре в пять часов - наших никого не будет, потому что mamam (Маменька (франц.).) поедет с Шульцами в Коломну.

Я вручил Истомину Манину записку. Он прочел ее и подал мне. "Милый! - писала Маня, - я не огорчу тебя никаким словом, приди только ко мне на одну минутку".

- Да; она очень хочет вас видеть, и завтра вечером у них, кроме Иды Ивановны, никого не будет дома, - сказал я, возвращая Истомину Манину записку.

Он взял у меня клочок, мелко изорвал его и ничего не ответил.

На другой день, ровно в пять часов вечера, Истомин вошел ко мне в пальто и шляпе.

- Пойдемте! - сказал он с скверным выражением в голосе, и лицо у него было злое, надменное, решительное и тревожное.

Я встал, оделся, и мы вышли.

- Вы уверены, что, кроме девушек, у них никого нет дома? - спросил он меня, лениво сходя за мною с лестницы.

- Я в этом уверен, - отвечал я и снова повторил ему слова Иды Ивановны.

Истомин позеленел и спрятал руку за борт своего пальто. Мне казалось, что, несмотря на теплыф вечер, ему холодно, и он дрожит.

Молча, не сказав друг другу ни слова, дошли мы до квартиры Норков и позвонили.

- Глядите, может быть старуха дома? - проговорил за моим плечом каким-то упавшим голосом Истомин.

Я ничего не успел ему ответить, потому что нас встретила Ида Ивановна.

сИтомин поклонился ей молча, она тоже ответила ему одним поклоном.

- Подождите, - сказала она, введя нас в залу, и сама вышла.

Истомин подошел было к окну, но тотчас же снова отошел в глубь комнаты и сел, облокотясь на фортепиано.

Тревожно и с замиранием сердца я ждал момента этого странного сидания.

Минутты через две в залу возвратилась Ида Ивановна.

- Потрудитесь идти за мною, - сказала она Истомину.

Он встал и смело пошел через спальню Софьи Карловны в комнату Мани. Ида Ивановна пропустила его вперед и, взяв меня за руку, пошла следом за Романом Прокофьичем.

Идучи за Идой Ивановной, я чувствовал, что ее рука, которою она держала мою руку, была совершенно холодна. Я посмотрел ей в глаза - они были спокойны, но как бы ждали откуда-то неминуемой беды и были на страже.

Истомин подошел к двери Маниной комнаты и остановился. Дверь была отворена и позволяла видеть всю внутренность покоя. Комната была в своем обыкновенном порядке: все было в ней безукоризненно чисто, и заходившее солнце тепло освещало ее сквозь опущенные белые шторы. Маня, в белом пеньюаре, с очень коротко остриженными волосами нв голове, сидела на своей постели и смотрела себе на руки.

- Сестра! - тихо позвала ее Ида Ивановна.

Маня тиъо подняла голову, прищурила свои глазки, взвизгнула и, не касаясь ногами пола, перелетела с кровати на грудь Истомина.

В это же мгновение Истомин резко оттолкнул ее и, прыгнув на середину комнаты, тревожно оглянулся н дверь.

Отброшенная Манч держалась за голову и с каждым дыханием порывалась с места к Истомину.

- Не отгоняй меня! не отгоняй! - вскрикнула она голосом, который обрывался на каждом слове, и с протянутыми вперед руками снова бросилась к художнику.

Истомин одним прыжком очутился на окошке, открыл раму и выскочил на железную крышу кухонного крыльца.

В руке его я заметил щегольскую оленью ручку дорогого охотничьего ножа, который обыкновенно висел у него над постелью. Чуть только кровельные листы загремели под ногами художника, мимо окон пголетело большое полено и, ударившись о стену, завертелось на камнях.

Я выглянул в окно и увидал на кухонном крыльце Вермана. Истомина уж не было и помину. Соваж стоял с взъерошенными волосами, и в левой руке у него было другое полено.

- Я, это я, - говорил Соваж, потрясая поленом. Маня тихо и молча перебирала ручками свои короткие волосы.

Я решительно не помню, что после было и как я вышел. Я опомнился за воротами, столкнувшись лицом к лицу с Верманом, Соваж стоял н улице в одних панталонах и толстой серпинковой рубашке и страшно дымил гадчайшей сигарой.

- Герман! зачеа вы это сделали? - спросил я его в сильном волнении.

- Да! - отвечал Соваж;- да!.. бревном сакрамента... мерзавца... О, я его здесь подожду! я долго подожду с этой самой орудия!

Герман кивнул головою назад и позволил мне разглядеть лежавшее у него за пятками полено.

- Друг мой, это бесполезно.

- Я не друг ваш! - отвечал сердито Верман, - понмайте! Я не друг того, у кого друг такой портной,

- Какой портной, Верман?

- Какой? какой портной? Какой без узла шьет - вот какой. Нет; ти, каналья, с узлом нитка шей! да, с узлом, с узлом, черт тебя съешь с твоей шляпой и с палкой!

Соваж вдруг поднял над головой лежавшее у него за каблуками полено и, заскрипев зубами, как-то не проговорил, а прогавкал:

- Портной без узла! я тебя... в столб вобью!

Полено треснулось с этими словами о тумбу, и одно и другая одновременно раскололись.

Соваж стоял и ерошил свои воосы над разбитою тумбою. На улице не было ни души.

Я долго смотрел на безмолвного Германа, - и представьте себе, о чем размышлял я? Маня, вся только что разыгравшаяся сцена, все это улетело из моей головы, а я с непостижимейшим спокойствием вспомнил о том коренастом, малорослом германском дикаре,_который в венском музее стоир, перед долговязым римлянином, и мне становилось понятно, как этот коренаствй дикарь мог побить и выгнать рослого, в шлем и латы закованного потомка Германика и Агриппины.

Это непостижимо, каким это образом в такие страшные, критические минуты вдруг иной раз вздумается о том, о чем бы, кажется, Нет никакой стати и думать в подобные минуты.



ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ



Возвратясь домой, я не пошел к Истомину. Было ясно, из-за чего он разыграл всю эту гадкую историю: ему вообразилось, что его жеянт на Мане, и все это свидание счел за подготовительную сцену - за засаду. Досадно было, зачем же он шел на это свидание? - чего же он хотел, чего еще добивался от Мани?

В одиннадцатом часу утра на другой день ко мне является Шульц - бледный и оскорбленный.

- Здравствуйте, - говорит, - и одевайтесь - пойдемте к Истомину.

- И что, - спрашиваю, - будет?

- Будет? - дуэль будет. Я убью его.

- Или он вас.

- Или онм еня.

- Зачем же вам я-то?

- Я хочу иметь свидетеля при этом разговоре.

Мы вошли к Истомину; он лежал на диване,
Страница 25 из 36 Следующая страница