Лесков Николай Семенович - Островитяне Страница 34

н ваас любит, и я люблю... не знаю, что тебе такое?

- Я верю этому, - отвечала Ида.

-Но что ж тебе такое? что тебе этого не хочется?

- Не хочется? - проговорила, вздохнувши, Ида, - Не хочется мне, Берта, потому, что просторней жить - теснее дружба.

- Мы не поссоримся.

- И не поссорившись не всегда хорошо бывает.

- Да отчего же, Ида? отчего? ты расскажи.

- Неровные отношения.

- Мой господи, как будто мы чужие! Век целый прожили, всякий день видались: ведь все равно и так как вместе жили. Ты посуди, в самом деле, какая ж разница?

- Большая, Берта, разница. Жить порознь, хоть и всякий день видеться, не то, что вместе жить. Надо очень много деликатности, Берта, чтобы жить вместе.

- Все у тебя, Ида, деликатность и деликатность; неужто уж и между родными все деликатность?

- С родными больше, чем с чужими.

- Не понимаю; Фриц, кажется, очень деликатный человек. Разве я чем-нибудь - так ты ведь мне прямо все говоришь.

- Вместе живя, Берта, нужна постоянная деликатность; пойми ты - постоянная: ктр не привык к этому - это оечнь нелегко, Берта. Твой муж - он, говоришь ты, добрый, родной, - я против этого не скажу ни слова, но он, например, недавно говорил же при матери так, что ооа как будто стара уж.

- Господи, какие мелочи! Я бог знает как уыерена, что он и не заметил этого.

- Мелочи! Я знаю, что это мелочи и что он даже не заметил, как это действует на маму, и я на него за это ни крошечки не сержусь. Понимаешь, это теперь ровно ничего не значило, кроме неловкости.

- А если бы вы жили у нас?

- А если бы мы жили у вас, и он бы сказал это, это была бы ужаснвя неделикатность. Ты не сердись - я не хочу неприятностей, - я говорю тебе, что он сказал это без умысла, но мне бы это показалось... могло бы показаться... что мать моя в тягость, что он ершил себе, что ей довольно жить; а это б было для меня ужасно.

- Я скажу это Фридриху.

- Сделай милость, скажи, - отвечала спокойно Ида,

- Через минуту madame Норк позвала ее к себе. Девушка взошла и молча стала перед матерью. Софья Карловна взяла ее руки и сказала:

- Ну, как же, Ида?

- Как вам угодно, мама.

- Ты согласись.

- Мама, я с вами всегда согласна.

- Да, согласись. Где нам теперь искать другого подмастерья? Я старая, ты девушка... похлопотали... У нас свое есть - мы в тягость им не будем. Дай ручку - согласись.

Ида подала матери руку.

- Ну, Берточка! - позвала старушка, - согласна - пусть будет так, как вы хотите с мужем.

Берта Ивановна опустилась у материнского кресла на колени и, поцеловав ее руку, осталась в этом положении.

Madame Норк долго ласкала обеих дочерей и проговорила сквозь слезы:

- Вот и Манька моя будет рада, дурка, как узоает Ида! я говорю, Манька-то наша: она как узнает, что мы вместе живем, - она обрадуется.

- Обрадуется, мама, - ответила Ида; проводив Шульцев, уложила старушку в постель, а сама до самого света просидела у ее изголовья.



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ



Фридрих Шульц сам взялся разверстать и покончить все дела тещи. На другой же день он явился к теще с двумя старшими детьми и с большим листом картона. на котором в собственной торговой конторе Фридриха Фридриховича было мастерски награвировано на русском и немецком языке:

"Токарное заведение, магазин и квартира передаются. Об условиях отнестись в контору негоцианта Шульца et C-nie, В. О., собственный дом на Среднем проспекте".

Щульц собственноручно поставил этот картон на окно у которого обыкновенно помещалась за прилавкам Ида. Далеко можно было читать эту вывеску и имя негоцианта Шульца. Впрочем, вывеска эта не принесла никакой пользы. Преемников госпоже Норк Шульц отыскал без помощи вывески и сам привел их к теще. Заведение, квартира, готовый товар и мебель - все было продано разом. Старушка удержала за собою только одну голубую мебель, к которой она привыкла.

- А вы, сестра, не оставите ли себе чего? - отозвался Шульц, надевая в магазине свою высокую негоциантскую шляпу.

- Нет, ничего, - отвечала Ида.

- Любимое что-нибудь?

- У меня вещей любимых нет.

- Фортапьян, Идочка, фортепьян-то себе оставь, - послышался из залы голос Софьи Карловны.

- Нет, мамочка, не надо, - отвечала, встрепенувшись, Ида.

- Оставь, дружок, - убедала, выползая, старушка.

- Мама, да какая я музыкантша?

- Мне когда-нибудь вечерком поиграешь; я люблю, когда ты играешь.

- Я вам на сестрином поиграю, когда прикажете, - отвечала, рассмеявшись, Ида.

- И то дело; есть у нас и своя этакая балалайка, - зарешил Шульц и отправился домой писать с преемником условие.

В этот же день Шульц, обогнав меня на своем гнедом рысаке, останновился и рассказал, что он перевозил свояченицу и тещу "в свою хату".

- Что ж им торомошиться-то больше? - рассуждал он. - Слава богу, есть своя изба, хоть плохенькая, да собственная, авось разместимся. - Он понизил голос до тона глубокой убедительности и заговорил: - Я ведь еще как строил, так это предвидел, и там, помилуйте, вы посмотрите ведь, как я для них устроил. Ведь не чужие ж в самом деле, да, наконец, у них ведь и свое есть.

- Есть развп?

- Ну да, еще бы! Тысяч восемь теперь всего-то наберется. Случись ведь что со старушкой, так ведь сестре на всем готовом и процентов истратить некуда. Да что: я вам скажу, еще дай бог всякому так кончить, как они.

Шульц крикнул кучеру: "Пошел!"

Вот уж и слово кончить применилось к тебе, дорогая Ида Ивановна! Вот и масштаб для тебя составлен и дорога твоя предусмотрена: непочатыми будут твои капиталы, и процентов тебе не прожить.

"Еще и всякому так дай бог кончить!"...

О боже! боже! как страшно и как холодно становится на свете живому человеку, когда сведешь его на этот узкий, узкий путь, размеренный масштабом теплого угла, кормленья и процентов! А еще и тебе скаужт ближние твои: благо тебе, искренний, зане многим на земле и еще того хуже: зане у многих на земле нет ни угла, ни крова, ни капитала в кармане, ни капитала в голове, ни капитала в характере и в нраве. Но и чрез золото так точно льются слезы, как льются они и чрез лохмотья нищеты, и если поражает нас желтолицый голод и слеза унижения, текущая из глаз людей нищих духом, то, может быть, мы нашли бы еще более поражающего, опустясь в глубину могучих душ, молчащих вечно, душ, замкнутых в среде, где одинаковы почти на вид и сила и бессилье. Мы ужаснулись бы, глядя, как их гнетет и давит спящая их собственная сила; как их дух, ведун немой, томится и целый век все душит человека. Так Святогор, народный богатырь нашего эпоса, спит в железном гробе; накипают на его гробе закрытом все новые обручи: душит-бьет Суятогора его богатырский дух; хочет витязь кому б силу сдать, не берет никто; и все крепче спирается могучий дух, и все тяжче он томит витязя, а железный гроб все качается.



ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ



Я вечером зашел к Норкам. Ида Ивановна сидела одна в магазине, закрытая от ока не снятою еще вывескою о передаче магазина.

Подавая мне руку, она только молча кивнула головою.

Я сел в простенке, так что если бы кто подошел с улицы даже к самому окны, то меня ему все-таки не было бы видно.

Ида сама рассказала мне, что они прекращают торговлю и переселяются к Шульцу.

- Вы ведь, - опросил я, - нехотя это делаете, Ида Ивановна.

Девушка помолчала, сдвинула слегка брови и отвечала:

- Нет... все равно уж! Пусть бужет как маме угодно.

- Ваш век, можно думать, длиннее Софьи Карловниного.

- Если мама умрет, я тогюа поеду к Мане, - произнесла Ида скорооговоркой и, быстро распахнув окно, добавила: - Фу, господи, как жарко!

Она высунула головку за окно, и мне кажется, она плакала, потому что когда она через минуту откинулась и снова села на стул, у нее на лбу были розовые пятна.

- Фриц идет, - проговорила она, принимаясь за оставленную работу. -

Я посмотрел в окно, никого не было видно.

- Он далеко еще, не увидите.

- А как же в-ыто его увидали?

- Я не вижу его. - Ида улыбнулась и добавила: - Мой нос полицеймейстер, я его сигару слышу.

В эту минуту щелкнула калитка палисадника и под окном действительно явился Шульц.

Не знаю почему, я не поднялся, не заявил ему о своем. присутствии, а остался вовсе не замечаемый им по-прежнему за простенком.

- Ну да, - начал Шульц, - я всегда говорилл, что беды ходят толпами. -

- Тише, - проговорила Ида.

Она встала, затворила дверь из магазина в комнаты и снова села на свое место.

- Что такое?

- Вот что, - начал Шульц, - Маня оставила мужа. Ида вскочила и стала у шкафа. Шульц говорил голосом нервным и дрожащим.

- Мне вот что пишет муж ее. Не беспокойтеся давать мне свечки, я вам прочту и так, - и Шульц прочел холодное, строгое и сухое письмо Бера, начинавшееся словами: "На девятое письмо ваше имею честь оьвечать вам, что переписка между нами дело совершенно излишнее". Далее в письме было сказано, что "мы с Марией расстались, потому что я не хотел видеть ее ни в савсне, ни в сумасшедшем доме". Известное нам дело было изложено самым коротким образом, и затем письмо непрсредственно оканчивалось казенною фразой и крючковатой подписью Бера.

- Как вам это нравится? - спросил Шульц, дочитывая псиьмо. Ида молчала.

- Ведь этого не может быть! Ведь это вздор! все это выдумка!

- Не говорите только, пожалуйста, об этом матери.

- Да нечего и говорить... это невозможно!.. das ist nicht moglich.( Это невозможно (нем.).)

- Конечно, - уронила Ида.

Шульц посмотрел в глазк свояченице и, черкнув во зажигательнице спячкой, сказал:

- Я думаю, однако, пению время, а молитве час. Вы еще молоды, чтобы надо мною смеяться .

- А!.. Вот то-то б вам поменьше хлопотать! Да! да не dae ist nicht moglich, a это gewiss, Herr Schulz, gewiss (Конечно, господин Шульц, конечно (нем.).)... вы погубили нашу М
Страница 34 из 36 Следующая страница