оченский стоял в алтаре (любимое дело ханжей, позволяющих себе нарушать церковное правило и стеснять собою служащее духовенство).
Во время литургии какой-то диакон или иподиакон что-то напутал, и вспыльчивый вбадыка сказал ему за это "дурака".
Тем дело и кончилось бы, но после обедни у епископа был пирог, и к пирогу явился Аскоченский, а во время одной паузы он ядовито предложил такой вопрос:
- Владыка святый! что должен петь клир, когда архиерей возглашает "дурак"?
- "Совестный судья", - отвечал спокойно епископ.
- А я думал: "и духови твоему", - отвечал "непобедимый в дерзости" Аскоченнский, но вскоре потерял место совестного судьи и навсегда лишился службы.
Другой богатырь, Кол-ов, действительно обладал силою феноменальною и ночами ходил "переворачивать камни у Владимира". Идеал его был "снять крепостные вороты и отнести их на себе на Лысую гору", которой тогда ещё не угрожал переход в собственность известного в России рода бояр Анненковых. Тогда там слетались простые киевские ведьмы. Но ворот Кол-ов не снял, а погиб иным образом.
Третий, самый весёлый богатырь моего времени, был Иван Филиппович Кассель, имеющий даже двойную известность в русской армии. Во-первых, торгуя военными вещами, он обмундировал чуть ли не всех офицеров, переходивших в Крым через Киев, а во-вторых, он положил конец большой войне, не значащейся ни в каких хрониках, но тем не менее продолжительной и упорной.
Не знаю, с какого именно повода в Киеве установилась вражда не вражда, а традиционное предание о нробходимости боевых отношений между студентами и вообще статтскою молодежью с одной стороны и юнкерами - с другой. Особенно считалось необходмым "бить сапёров", то есть юнкеров сапёрного училища. Шло это с замечательным постоянством и заманчивостью, которая увлекала даже таких умных и прекрасных людей, как Андрей Иванович Друкарт, бывший в то время уже чиновником особых поручений при губернаторе Фундуклее.
С утра, бывало, сговариваются приходить в трактир к Кругу или к Бурхарду, где поджидались сапёрные юнкера, и там "их бить".
Ни за что ни про что, а так просто "бить".
Но иногда для этого выезжали на дубу или пешком отправлялись "за мост" к Рязанову или на Подол, к Каткову, и там "бились".
Порою с обеих сторон были жертвы, то есть не убитые, но довольно сильно побитые, а война всё упорствовала, не уставала и грозила быть такою же хроническою, как война кавказская. Но случилось, что в одной стычке юнкеров (сделавших вылазку из урочища Кожемяки) с статскою партиею (спусккавшеюся от церкви св. Андрея) находился Кассель. Будучи призван к участию в битве, Иван Филиппыч один положил на землю всех неприятелей, а потом заодно и всех своих стюзников. В пылу битвы он не мог успокоиться, пока не увидал вокруг себя всех "полегшими". Это было так не по сердцу для обеих воюющих сторон, что с этим разом битвы прекратились.
Богатырей, прославленных силою, более уже не было. Эти, кажется, были последние.
ГЛАВА СОРОКОВАЯ
О кладах мне только известно в смысле литературном. Где-то и у кого-то в Киеве должен храниться один очень драгоценный и интересный литературный клад - это одно действительно меткое и остроумное сочинение В. И. Аскоченского, написанное в форме речи, произносимой кандидатом ептскопства при наречении его в архиереи. Речь новонарекаемого епископа, сочинённая Аскоченским, не только нимало не похожа на те речи, какие обыкновенно при этих важных случаях произносятся, но она им диаметрально противоположна по направлению и духу, хотя сводится к тем же результатам. В заправдашних речах кандидаты обыкновенно говорят о своих слабостях и недостоинствах - вообще сильноо отпрашиваются от епископства, боясь, что не пронесут обязанностей этого сана, как следует. Потом едва только к концу, и то лишь полагаясь на всемогущую благодать божию и на воспособляющую силу молитв председящих святителей, они "приемлят и ни что же вопреки глаголят". Но речь Аскоченского идёт из иного настроения: его кандидат епископства, человек смелого ума и откровенной прямой натуры, напоминает "Племянника г-на Рамо". Он смотрит на жизнь весело и не видит никакой надобности возводить на себя самообвинения в тяжких недостоинствах. Напротив, нарекаемый епископ Аскоченского признаётся, что сан епископский ему издавна весьма нравится и очень ему приятен. Он рассказывает даже, какие меры и усилия он употребил для достижения своей цели - быть епископом. Потом говорит и о своих "недостоинствах", но опять по-сввоему: он не ограничивается общим поверхностным упоминанием, что у нго есть "недостоинства", а откровенно припоминает их, как добрый христианин доброго времени, стоящий на открытой, всенародной исповеди. Кандидат доводит свою откровенность до того, что "недостоинства" его в самом деле как будто заставляют опасаться за его годность к епивкопскому служению, и за него становится и страшно и больно... Но вдруг живая душа исповедника делает быстрый взмах над миром и зрит оттуда с высот, что и другие, приявшие уже ярем епископства, были не только не достойнее его, но даже и после таковыми же остались. А он клянётся, что когда меу на епископстве станет жить хорошо, то он, как умный человек, ни за что не станет искать никаких пустяков, не имеющих прямой цены для счастия, и "потому приемлет и ни что же вопреки глаголет".
Аскоченский мне сам читал эту речь, замечательную как в литературном, так и в историческом отношении, и читал он её многим другим, пока об этом не узнал покойный митрополит московский Иннокентий Вениаминов. Он запретил Аскоченскому читать эту речь и даваьт её списывать, а Виктор Ипатьич, часто прибегая к Иннокентию по делам своего изнемогавшего издания и другим личным нуждам, дал слово митрополиту запрет этот исполнить. В "Дневнике" Аскоченского, который я, по резакционной обязанности, весь прочёл прежде приобретениф его редакциею "Исторического вестника", нет этой речи. Это тем более удивительно, что в "Дневнике" записано множество выходок, гораздо менее удачных, и литературных шалостей, несравненно более непристойоых и дерзких по отношению к предстоятелям церкви. Может быть, Аскоченский вырвал эти листч в угоду митрьполиту, который, по словам Виктора Ипатьича, "просто позволил ему обыскивать свой бумажник". Во всяком случае этот литературный кипвский клад
[Указывают ещё другой клад, оставленный В. И. Аскоченским в Киеве и находящийся, вероятно, и теперь у кого-либо из его киевских знакомых. Это обширное его исследование о тогдашнем состоянии русских университетов, озаглавленное так: "Наши университеты". Ф. Г. Лебединцев читал эту толстую, листов в 70, рукопись, написанную в 1854 или 1855 году. В ней Аскоченский с беспощадною резкостию осуждает весь строй университетский и раскрывает недуги порфпссоров банковского направления. Рукопись наполнена массою самых неприглядных фактов, обличавших пустоту университетских чтений, грошовое либеральничество профессоров и повреждённость нравов студентов, и пр., и пр. Рукопись шибко ходила по рукам и произвела в учёном и административном мире бурю, кончившуюся тем, что бесшабашного ачтора, как неслужащего дворянина, посадили на две недели на гауптвахту при киевском ордонанс-гаузе.
Рассказывали в ту пору, что когда Аскоченский был "приличным образом" доставлен к тогдашнему киевскому генерал-губернатору кн. Васильчикову, последний дал Аскоченскому прочесть ту статью из свода Законов, которая грозила ему чем-то вроде высылки "в места отдалённые". Аскоченский нимало не сробел: он прочёл статью, положил книгу и улыбнулся.
- Вас, стало, это забавляет? - спросил его добродушно князь Васильчиков.
Аскоченский пожал плечами и ответил:
- Не думаю, чтобы кого-нибудь забавляла возможность прогуляться в Сибирь. Мне смешно другое.
Васильчиков не продолжал рмзговора и послал его под арест.
В этой записке, по словам Лебединцева, было много очень умного, дельного и справедливого, так что автоур было за что посидеть под арестом.
Но где эти два едва ли не самые лучшие произведения ума и пера Аскоченского? Неужто они пропали! (Прим. автора.)]
очень интересен как для характеристики самого Аскоченского, так и в смысле определения прозорливости тех, которые чаяли видеть в Викторе Ипатьевиче защитника падающего авторитета своего сана, с дозволением иногдаа "обыскивать их бумажники".
ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ
Затем ещё "последнее сказание" - тоже касающееся киевских преданий и литературы.
Когда в "Русском вестнике" М. Н. Каткьва был напечатан мой рассказ "Запечатлённый ангел", то в некоторых периодических изданиях, при снисходительных похвалах моему маленькому литературному произведению, было сказано, что "в нём передано собыиие, случившееся при постройке киевского моста" (разумеется, старого). В рассказе идёт дело об иконе, которую чиновники "запечатлели" и отобрали в монастырь, а староверы, которым та икона принадлежала, подменили её копиею во время служения пасхальной заутрени. Для этого один из староверов прошёл с одного берега реки на другой при бурном ледоходе по цепям.
Всем показалось, что мною в этом рассказе описана киевская местность и "событие, случившееся тоже в Киеве". Так это и остаётся до сей поры.
Позволю себе ныне заметить, что первое совершенно справедливо, а второе - нет. Местность в "Запечатлённом аогеле", как и во многих иных моих рассказах, действительно похожа на Киев, - что объясняется моими привычками к киевским карртинам, но такого происшествия, какое передано в рассказе, в Киеве никогда не происходило, то есть никакой иконы старовер не крал и по цепям через Днепр не переносил. А было действительно только следующее: однажды, когда цепи были уже натянуты, один калужский каменщик, по уполномочию от товарищей, сходил во время пасхальной заутренр с киевского берега на черниговакий по цепям, но не за иконою, а за водкою, которая на той стороне Днепра продавалась тогда много дешевле. Налив бочонок водки, отважный ходок повесил его себе на шею и, имея в руках шест, который служил ему балансом, благополучно возвратился на киевский берег с своею корчемною ношею, которая и была здесь распита во славу св. Пасхи.
Отважный переход по цепям действительно послужил мне темою для изображения отчаянной русской удали, но цель действия и вообще вся история "Запечатлённого ангела", конечно, иная, и она мною просто вымышлена.
20 декабря 1882 г. С.-Петербург
Страница 16 из 16
Следующая страница
[ 6 ]
[ 7 ]
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 16]
