Н. С. Лесков - Детские годы (Из воспоминаний Меркула Праотцева) Страница 15

то гадко.

- А зачем ты это делаешь, Харита?

- Ужасно скучно, - отвечала она, и по молодому лицу ее точно пробежало облако, но сейчас же развеялось, и девушка, улыбаясь, отнеслась ко мне с словами: - видите, какая я пустая: жалуюсь на скуку и сама смеюсь. Вы, однако, не торопитесь делать заключения, что я сумасшедшая. Когда вы познакомитесь с нашей прекрасной амлороссийской поэзией, на чем я по праву дружбы буду непременно настаивать, то вы увидите, что тут нет необходимости: у нас воспевают такое "лихо", которое "смеется". А впрочем, я не задерживаю вас, - прощайте до вечера.

Она пожала нам руки и пошла в гопу, к монастырю, а мы вниз, к Крещатику, но матушка, сделав несколько шагов, остановилась и оборотилась назад.

Альтанская была от нас в нкскольких шагах и тоже, словно по какому-то предчувствию, оборотилась - и они перемолвились с моею матерью молчаливыми взглядами, из которых я тогда не понял ничего.

Лицо матери выразило неудовольствие и даже гневливость

- Неужто ничего? - спросила с негодованием мать.

- Ни-ч-е-г-о, - отвечала, растягивая слово, девушка и, улыбнувшись, добввила. - Ничего, Катерина Васильевна, ничего, да и не будет ничего.

Последние слова она проговорила скоро и, кивнув нам головкой, быстро завернулась и пошла торопливой походкой дальше.

По мере того, как она поднималась на гору, легкий, едва заметный ветерок обхватывал ее крепче и, приминая покрывавшую ее серую пушистую шаль к ее молодому, стройному телу, обрисовывал ее фигуру мягкими плавными линиями, благодаря которым контур точно сливался с воздухом и исчезал в этом слиянии.

- Это она, maman? - спросил я, когда мы пошли своей дорогой.

- Да, она, - отвечала с некоторой сухостью мать.

- Харит... то есть, однако, как же это, maman, ее настоящее имя?

- Харитина... Харитина Ивановна.

- Харитина?

- Да.

- Возможно ли это, maman?

- А почему же нет?

- Такая прекрасная девушка...

- Ну - и что далее?

- И между тем... такое имя!

- Какое же? чем оно тебе не нравится?

- Оно тривиально.

- Тривиальнг? Нимало, ты, верно, не то хотел сказать.

- Нет, maman, я именно хотел сказать это самое.

- Ну, тогда мне должно будет пожалеть, что ты употребляешь слова, не понимая их значения. Объясни мне, что выражается словом "тривиально".

Я не мог этого объяснить и молчал. "Нехорошо, гадко, простонародно, неблагозвучно", - думал я, но все это было не то, что я разумел под словом "тривиально", значения которого действительн не понимал.

- Вот видишь ли, как опасно говорить о том, чего обстоятельно не знаешь, - сказала матушка и, объяснив мне происхождение латинского слова "trivialis" в смысле чего-то пошлого и беспрестанно встречающегося, добавила, что имя Харитина в этом смысле гораздо менее тривиально, чем множество других беспрестанно нам встречающихся имен.

Тогда я, желая поправиться и точнее выразить свою мысль, сказал, что имя Харитина, по моему мнению, неблагозвучно, но матушка доказала мне, что это имя хорошо и по смыслу, который в себе заключает, и приятно по звучности.

- Х-а-р-и-т-и-н-а! - произнесла она эллинским произношением, так что буква и после р слилась в устах в гортанный эй, - прекрасный звук, а значение еще лучше; Харитина значит - полна благодати. Для такой неоцененной девушки, как та, которую мы встретили, я бы затруднилась выбрать лучшее имя, способное полнее выражать ее свойства. В уменьшительной же и в ласкательной форме здесь в Малороссии из этого имени делают Христя, - это уж просто прелестно...

- Да, это в самом деле хорошо, - отвечал я, начиная чувствовать, что имя Харитина в самом деле получило для меня с материных слов совсем другой вкус и аромат.

- Эге! да ты уступчив; это прекрасно, спорливость - черта, удаляющая человека от истины. Но сознавшись, спеши же брать назад слово, а то это сознание будет мало полезно.

- Беру, maman, и даже охотно беру, но только поозвольте мне еще предложить вам один вопрос - опять об именах же. Она... эта девушка назвала вас два раза Катериной Васильевной? Что это значит, maman?

- Не все ли равно, что Катерина Васильевна или Каролина-Вильгельмина? - перебила матушка, - для тебя мое имя просто мать.

И после этих слов она заговорила со мною опять о городе. Ориентируя меня по отношению к более интересным местам, она показала мне, где сад, где лежит мой путь в канцелярию, где почта, - и при последнем указании добавила:

- Идучи на службу, ты будешь заходить на почту отдавать мои письма - это немножко облегчит нашу Бригиту, у которой с твоим приездом прибавляется дела.

Я, разумеется, изъявил радостное согласие править эту почтовую службу - и мы, завершив большую прогулку, возвратились домой, где нас ждал в средней комнате накрытый на два прибора стол. Обед состоял из двух скромных, но вкусных блюд, и яблока вместо десерта. За столом нам служила та же Бригита, то есть та же женщина в темном платье и белом чепце, которая принесла самовар в минуту моего приезда и которая была нашел кухаркой и горничной.

После обеда матушка удалилась в свою комнату и, сев в старое глубокое кресло, закрыла пальцами рук глаза, - я не мог понять, погрузилась ли она в тихий сон или в глубокую думу; но поспешил воспользоваться минутою свободы, чтобы удовлетворить образовавшейся за дорогу страстишке покурить. Я тихонько зажег папироску и долго простоял с нею у открытой форточки, а потом почувствовал неодолимый позыв ко сну и, прислонясь к подушк,е мгновенно уснул. Я спал глубоко и крепко, но, казалось, сквозь сон слышал, как мать входила в мою комнату и, притворив форточку, разгоняла что-то по воздуху носовым платком. От этого представления ко мне привязалось какое-то беспокойное сновидение, под наитием которого я проснулся. На дворе было уже темно, но в мою комнату по полу ползло откуда-то густое, желто-пунцовое освещение. Сначала я не мог понять, что это за свет, но потом отгадал, что это, вероятно, где-нибудь топится печка.

Тишина была мертвая: ни шелеста, ни звука - так что мне даже стало страшно - и я, остотожно спустившись с постели, начал осматриваться.

В простом кирпичном камине, котторый был устроен в матушкиной комнате, ярко горели дрова - и от них-то и шло то пунцовое пламя, которое, пробегая через всю кашу зальцу, тушевалось концом света по полу моей комнаты. На этот счет я не ошибся, но что касается самого характера окружающего меня безмолвия, то я не разгадал его: это не была мертвая тишина, а, напротив, это было безмолвие глубокого чувства и живой грусти, которых я, однако, не мог понять, хотя и видел их в образе очень грациозной и одухотворенной группы.

Матушка сидела перед огнем в своем кресле и, опустив книзу глаза, грустно смотрела на ярко освещенную огнем голову Хариты, которая полулежала на разостланной у ног матери на полу козьей шкуре и, обхватив руками матушкины колена, прислонилась к ним головою. Мне было как нельзя лучше видно все ее лицо, обращенное в ту сторону, откуда я наблюдал ее. Свет падал на обе эти фигуры неровно: опущенное книзу лицо матушки было в мягком спокойном полутоне, меж тем как голова и всяф игура Альтанской точно горели в огне. Одни ее ноги, уходя к рампе камина, терялсиь и точно будто исчезали в тени.

Не было ли это освещение прообразованием тогго, что происходпло тогда в сердцах этих двух существ, одного уже полуотстрадавшего и гаснущего, а другого полного жизненного разгара, но уже во всю мочь сердца вкушающего священную сладость страдания.

Они ничего между собой не говорили; но, как мне показалось, обе они вместе думали об одном и том же. Стоя в молчании у своей двери, я хорошо виюел их лица - и был поражен тем, что при первой встрече с Альтанскою не заметил ее прекрасной, характерной красоты. Изо всего ее лица я тогда рассмотрел только большие серые глаза с длинными черными ресницами и черные же прямолинейные брови. Теперь я видел весь овал ее немножко продолговатого лица и поражен был строгою гармоничностью его линий и горячо-бледным матовым цветом щек, по которым, как бриллиант, искрились и игрпли перед огнем две слезинки.

"Как она прекрасна, и о чем она может так грустить и плактаь? Матушка непременно должна все это знать", - думал я и тоже во что бы тг ни стало хотел это узнать, с тем чтобы, если можно, сделаться другом этой девушки. Ведь она сама же просиьа меня об этом. А я хотел умереть за нее, лишь бы она так не грустила и не плакала.

"Но кто же мог быть виновником этих ее страданий? О, с каким бы удовольствием я сделал ему теперь самую невозможную дерзость! Но что он и где он?"

Среди этих мечтаний, в продолжение которых я был как бы в легком бреду под обаянием темных бровей Хариты, входная дверь в залу из передней отворилась - и на пороге ее показалась высокая, немножко сгорбленная мягкая фигура в длиннополом сюртуке и огромном высоком галстуке, высоко подпиравшем продолговатую седую голову с такими же прямолинейными бровями, как у Хариты.

"Это ее отец!"" - воскликнул я в себе, пораженный большим сходством лица взошедшего старика с лицом только что рассмотренной мною девушки. Не с ним ли мне и придется за нее сражаться? Досадно! это будет не совсем удобно, потому что матушка при мне наговорила этому старику бездну самых лестных похвал и избрала его быть моим просветителем. Однако посмотрим. Чтобы быть благородным - не надо ничем дорожить, кроме чести. Семья с ранних лет зародила во мне эту склонность, корпусное сотоварищество ее воспитало; раннее изгнание закрепило, а что сделали из него последующие обстоятельства - о том речь впереди.





XVI



Я жестоко ошибся насчет старика Альтанского, которого узнал с первого на него взгляда. Этот человек никого не обижал и не мог ни для кого быть причиною ни малейших несчастий.

Матушка зажгла одну из стоявших у нее на камине свеч, а Харита, воскликнув: "Вот и мой старенький тату пришел", кинулась к нему на шею - и, нагн
Страница 15 из 34 Следующая страница