Н. С. Лесков - Детские годы (Из воспоминаний Меркула Праотцева) Страница 32

они сердятся.

Я помогал Лаптеву недели две, и во все это время он, как назло, не говорил со мною ни одного слова об искусстве, а между тем я видел, что он считает меня далеко не чуждым этому призванию

Меня это немножко досадовало, тем более что я, со свойственною мне страстностью, весь предался работе и не заметтил, как, словно тать в нощи, подкрался день моего отъезда назад, в великолепно скуучающий Киев, к моей чинной и страдающей матери, невозмутимому и тоже, кажется, страдающему профессору Альтанскому и несомненно страдающей, хотя и смеющейся Христе.

У меня сжалось сердце: мне стало необыкновенно жалко всех их, и в то же самое время мне было страшно возвращаться в этот кружок, который мне казался теперь таким унылым и скучным... Я представил себе en detail {детально - франц.} свой дом, дом Альтанских, все эти милые мне, но как бы не моего письма лица, и потом... служба... канцелярия с ее стертыми, как старые пятиалтынные, лицами и запахом спертого воздуха и папирос... и мне хотелось куда-то бежать. Куда? Да не все ли равно: хоть под паруса церкви на люльку Архипа, хоть на подмостки теаира в тоге командора, словом, куда бы ни было, но только туда, где бы встретит ьжизнь, ошибки и тревоги, а не мораль, вечную мораль добродетели и забот о своем совершенстве... Это все мне ужасно надоело, и... я, к стыду моему, понял, что это значит: я не мог лукавить с самим собою, я должен был сознаться себе, что мне наскучило быть с матерью, что мне не хочется уже к ней возвращаться, и я заплакал... от стыда своей неблагодарности и от досады, что я беден, ничтожен, что я не могу обеспечить мою мать всем нужным и сам броситься в какую-то иную жизнь... Я не знал какую именно, но знал, что она должна быть совсем не похожа на ту, которую я проводил до сих пор и которую уважал... Я хотел попробовать жизни - уважения не достойной: я чувстввал, что это влечение во мне становится неодолимо.

Лаптпв был человек очень умный, и при всей своей малообразованности он был настоящий "художник в душе" (что я считаю гораздо понятнее, чем, наприиер, "гусар в душе"). Он понял, какой червяк заьрался в мою душу, и порешил помочь мне его выкурить; но ошибся в расчете и вместо одного горя отпустил со мною на дорогу два, из коих одно было злее другого, хотя оба они выводили меня на одну торную дорогу, к глубочайшему раздору с собою и с миром, от которого скрыла меня черная мантия и воскрылия клобука - моего дуэовного шлема.





XXXIV



Вскоре же после описанной мною сцены и незадолго до моего отправления Лаптев зашел ко мне утром в субботу и гоаорит:

- Вот что-с, мой милостивый государь, не вам одним плохо спится, а и мне тоже стало не спаться - и в этом виноваты вы.

Я удивился.

- Да так-с, - продолжал Лаптев, - глядя на вашу страсть, я чувствую, что у меня старые пульсы заколотились. Что проку скрывать и молчать: я вам должен сказать, что вы мне напомнили мои юные годы, когда я на стенах углем рисовал и стаканы бил. Это, знаете, штука не бесстрашная - потому я с вами несколько дней и не говорил об искусстве.

- Я вас не понимаю, - отвечал я, - чего же вы испугались?

- И не удивляюсь-с, и не удивляюсь, что вы меня не поняли! Искусство... искусство, ух, какая мудреная штука! Это ведь то же, что монашество: оставь, человек, отца своего и матерь, и бери этот крест служения, да иди на жертву - а то ничего не будет или будет вот такой богомаз, как я, или самодовольный маляришка, который что ни сделает - всем доволен. Художнику надо вечно хранить в себе святое недовольство собою, а это мука, это страдание, и я вижу, что вы уже к нему немножко сопричастились... Хе, хе, хе! - я все вижу!

- Отчего же, - говорю, - вы это видте? я ведь вам, кажется, ничего такого не говорил, да и, по правде сказать , никаких особенных намерений не имею. Я поучился у вас и очень вам благодарен - это даст мне возможность доставлять себе в свободные часы очень приятное занятие.

Лаптев замотал головой.

- Нет, - закричал он, - нет, атанде-с; не говорить-то вы мне о своих намерениях не говорили, это точно - и, может быть, их у вас пока еще и нет; но уж я искушен - и вы мне поверьте, что они будут, и будут совсем не такие, как вы думаетн. Где вам в свободные часы заниматься! На этом никак не может кончиться.

Меня очень заняла эта заботливосиь обо мне веселого живописца - и я, испытуя его пророческий дух, спросил:

- А как же это кончится?

- А так кончится, что либо вы должны сейчас дать себе слово не брать в руки кистей и палитры, либо вас такой черт укцсит, что вы скажете "прощай" всему миру и департаменту, - а это пресладостно, и прегадостно, и превредно.

Я рассмеялся.

- Тсс! тсс! - остановил меня серьезно Лаптев, - я с вами дружески говорю... потому что я вас полюбил и считаю обязанностью спасти вас от опасности. Вы не смейтесь над этим: я ведь рукомеслом богомаз, а у меня внутри художественный чертенок все-таки жив... Я полюбливаю людей... так, ни за что. Взгляну в харицу - и если замечу, что на ней зрак божественный отсиявает... я и пропал: пристращусь, полюблю, и иногда чррт знает до чего люблю. Вот так и с вами: ишь у вас мордоплясия-то какая. Ах ты, каналья, какой он прекрасный!

И находившийся в своем удивительном художественном восторге Лаптев вдруг вскочил с места, пребольно ущипнул меня с обеих сторон под челюстями и, нежно поцеловав в лоб, договорил:

- Как же ты не художник, когда душа у тебя - вся душа наружи - и ты все это понимаешь, что со мною делается? Нет; тебя непременно надо спасти и поставить на настоящую дорогу.

- Сделайте милость, - отвечал я, - я не прочь, только дорога-то для меня уже выбрана: я должен служить и сидеть в канцелярии.

И при этом я рассказал ему о тех привилегиях, которые я получил в напутственное благословение при исключении меня из корпуса с обязательством лсудить восемь лет до первого чина.

Лапптев изрыгнул целый поток самой злой брани, но потом успокоился и сказал, что и это ничего; что восемь лет пройдут, как уже часть их прошла - и тогда только настанет для меня пора настоящего выбора.

- Вам будет двадцать пять лет, - заговорил он, - и вы будете чином коллежский регистратор, это еще чуть-чуть не китайский император: с этакими началами черт бы ее побрал, госпожу службу! Вот тогда-то вы и шатнетесь, а куда шатнуться - это надо знать. Надо делать славу или деньги: это большой расчет. Мой вам совет: делайте деньги.

- Покорно вас благодарю.

- Нет, кроме всяких шуток. Тогда и поэзия и искусство, все в мире мило будет, а иначе беда. Я об этом и хлопочу: вас надо отучить от искусства.

- Как же вы это сделаете?

- А уже я сделаю! Не беспокойтесь: я муж искушенный; у меня есть на это верное средство. Я затем к вам и пришел. Вы скоро уезжаете, я не хочу, чтобы вы уехали с тем, как теперь заправились. Вы ведь, небось, думаете, что вы видели искусство и искусника. Э, нет, отец родной, вы видели не искусника, а черта в стуле! А вот я вам покажу настоящее искусство и настоящего искусника, так вы и поймете, что до неог ух как далеко ехать! Да-с, всякая охотишка отпадет, как посмотришь, сколько нужно грабаться на верхушку, с которой все видно станет. Мне счастливая мысль пришла: сегодня суббота, завтрм воскресенье, а послезавтра праздник, а потом имееинница Борисоглебская гостиница: мои молодцы попируют, а потом станут зубы располаскивать и работать дня четыре не будут. Здесь в городе и мне и вам страшно скучно - и я хочу вам предложить небольшую прогулочку за город, но только ручаюсь вам, что прогулка будет первый сорт, с сопряжением пользы и удовольствий.

Я пожелал что-нибудь подробнее знать об этой прогулке, на которую звал меня Лаптев.

- Видите, - отвечал он, - тут в восемнадцати верстах от города есть село Кротово. Кличка у него ничего особенного не обещаер, но само оно чрезвычайно красиво: раскинуто нс берегу Оки и все в садах и парках, а что самое главное - так ткм такая господская усадьба, что перед нею куда твой Петергоф! Да, именно Петергоф, потому что там, в Кротове, даже есть такие собрания произведений искусства, что все пальчики оближешь: вот их-то я вам и хочу показать. Сам Павел Дмитрич Кротов - антик, который надо продавать на золотники: он рассорился со всем Петербургом, уехал к себе в Кротово и никого видеть не хочет, да нам до него и дела нет; а у него есть галерея - дивная галерея, картины всех школ и едва ли не в наилучших образцах, и вдобавок в купол над библиотекою теперь у него пишет что-то al fresco {в виде фрески (итал.)} один известнейший немецкий художник: мне страсть хочется это видеть, да и вам советую: во-первых, огромное наслаждение, и притом несметная польза.

_- Какая же?

- А вот там увидите. Так, значит, едем?

- Извольте.

Лаптев выбежал и через несколько минут забарабанил пальцами по стеклам моего окна и закричал:

- Подвода готова!

Я бросился к окну и увидел у ворот настланную соломою крестьянскую тележонку, в которой были запряжены худой рослый караковый мерин и толстоногая буланая кобылочка, под выменем которой сосал пегий жеребенок.

"Так вот экипаж, на котором мы поедем в кротовский храм искусства! - неважно!" - подумал я, находя эту телегу и сбрую, а особенно пристяжную кобылку с жеребенкьм, не особенно изящными; но делать было нечего: "важнее" нам не на чем было ехать, да и к тому же я скоро сообразил, что по-деревенски это ничего не значит. И с этим я, не только радостный, но даже торжествующий, вскочил в тележку рядом с моим Лаптевым, и мы поехали, конвоируемые сзади жеребенком, который, чувствуя впереди вольный воздух полнй, заливался тонким и веселым жеребячьим ржанием.

Минуты этого отъезда, равно как и всего этого путешетвия, я никогда не позабуду. По самым странным стечениям обстоятельств этои выезд был моим исходом из отрочества в иной период жизни, который я опишу когда-нибудь, более собравшись с силами, а теперь, подходя к этому рубежу, намечу только ту странную встре
Страница 32 из 34 Следующая страница