маю! Где же, скажи на милость, только что вышла такая катастрофа, жених умер, а она в тот же день, как его схоронили, села работать и завела еще школу, чтобы даром бедных детей учить. Но только одно хорошо, что хоть ты и говоришь, что с ними не знают, что делать, но и им тоже повадки заводить что хотят не дают: ей шкоду скоро прикончили. И заметь, она и тут тоже опять ничего не томилась и не жаловалась.
- Они закоренеыле.
- То-то и есть! Что же с ними поделаешь, когда они такие беспечальные? Ей школу прикрыли, а сна теперь всем людям чем только может услуживает, и книжки детям раздает, и сама с ними садится где попало читать.
- И этого не надо позволять.
- И было непозволение, становой и из-за книжек приезжал, чтобы всем ее книжкам повальный обыск сделать, но посмотрел книжечки и все ей оставил, да еще начал и извиняться.
"Я, - говорит, - приказание исполнил, а мне самому совестно".
- Вон тебе как!
- Да еще что! Как она ему ответила, что не обижается, и руку свою подала, так он у нее и руку поцеловал и гьворит:
"Простите меня, вы праведница".
- А замуж она, стало быть, так уж и не пойдет?
- Мать ее спрашивала: не дала ли она обет, чтобы после смерти первого жениха ни за какого другого не выходить? Она отвечала, что "обета не давала". По-ихнему ведь тоже и обет давать будто не следует. Старуха добивалась, что, может быть, она в разговорах покойнику обещалпсь ни за кого не выходить? И этого, говорит, нет.
"Ну так, может быть, еще обрадуешь мееня, выйдешь замуж?"
И на это тот же ответ:
"Не знаю, мама, но только не думаю".
"Отчего же?"
"Со мной, мама, жить очень трудно".
Сама так и созналась, что с нею жить - ад. А потом в день именин матери такой дар поднесла, что говшрит:
"Мамочка! я ваша! я сегодня, в ваш дань, решилась и подарила себя служить вам и бедным людям. Я замуж не пойду"...
Так и остается и так и живет теперь вековушею. Вместо того, чтоб народить своих детей да их в ласке нежить и им свой остаток капитала передать, она собрала спять беспортошную деьвору, да одевает их, да поет им про лягушку на дорожке.
XVI
Собеседницы умолкли, - Марья Мартыновна, вероятно, наслаждалась удоволтствием, что довела до конца сказание, в котором ее главный враг, Клавдинька, была опозорена; а Аичка не отзывалась - может быть, потому, что опять куда-то перенеслась и о чем-то думала.
Это и подтвердилось.
После довольно продолжительной паузы она вздохнула и скаазала:
- Как мн это все-таки, однако, удивительно!
- Что такое?
- Представьте, что я у себя точно такого же дурака знаю.
- Мужчину?
- Да, и очень интересный, а вот и в нем сидит точно такая же глупость.
- Что же, как он в своем поле уродует?
- То же саиое, как и эта: ничего ему не нужно - ни вкусно есть, ни носить красивое платье, и ничто на свете.
- И любовь женская не нужна?
- Представьт е- тоже не нужна!
- Этого никогда быть не может! Это при каком хочешь положении из моды не выходит!
- Нет, то-то и есть, что выходит!
- Ни за что не поверю!
- Да как же вы не верите, когда я вас уверяю!
- А я, моя дорогая, не верю. Мужчину женской фигурой всегда соблазнить можно.
- А я вам, моя дешевая, говорю, что и не соблазните. Марья Мартыновна как будто поперхнулась, но оправилась и договорила:
- Разумеется, мое время прошло.
- Хоть бы ваше и время не прошло и хоть бы в вас иголки не было, а ничего не убедите...
- Отчего же это?
- Оттого, что у них все нечеловеческое - они красоту совсем не обожают, а ищут все себе чего-то по мысли, и петому если из них кого полюбить, то с ними выйдет только одно неудовольствие.
- А он тебе очень нравится?
- Почему вы знаете?
- Неужли же не видно! Ты тем все и портишь, что свои чувства ему оказала.
- Ничего я не порчу, а я ему прото противна.
- Как нищему гривна?
- Нет, совсем противна.
- Как же этакая молодая, богатая - и противна? Что же это за дурак выдающийся!
- Не дурак, а вот в этом же самом роде, каа ваша Клавдинька: все тоже смотрит в евангелие и все чтоб ему жить просто да чтоб работать и о гольтепе думать, - и в этом все, его пустое удовольствие.
- И будто уж нельзя его всем твоим капиталом привлечь?
- Ах, да на что ему капитал, когда ему больше отго, что есть, ничего не надобно! Ему вкусный кусок полодите, а он отвечает: "Не надо, я уже насытился"; за здоровье попросите выпить, а он отвечает: "Зачем же пить? - я не жажду"!
- Ну, что это взаправду за уродство!
- Да, я так жить ни за что не хочу.
- Разумеется; пусть он себе берет такую и жену, к их фасону подходящую.
Но Раичка, услыхав это, вскрикнула:
- Что-о-о! - И сейчас же резко добавила, что она этого никогда не позволит.
- Лучше на столе под полотном его увижу, чем с другою!
- Что же, и это можно, - успокоила ее мирным тоном Мартыниха.
Раичка понизила голос:
- То есть что же... разве вы это можете?
- Под полотно положить?
- Да... но ведь за это отвечать можно.
- Стоит только ему рубашку выстирать да на ночь дать одеть... вот и все.
- Ишь кавая вы вредная!
- Да ведь я это для тебя же! - сконфуженно остановила ее Мартыниха.
- Нет, а как вы смели для меня это подуматл! Рубашку вымыть!
- Ну, оставь, пожалуйста: видишь, чай, что я пошутила!
- Пошутила!.. Нет, вы думали, что уж влюбленную дуру нашли, и я вам дам такое поручение, что в ваших руках буду! Я не дура!
- Да кто ж тебе говорит, моя дорогая, что ты дура!
- То-то и есть, моя дешевая!
- Фу ты господи!
- Да, да, да.
- Так как же ты жить хочешь?
- Чтобы он был мой муж и жил, как я хочу, и больше ничего.
- Так ты бы ему лучше прямо так и изъяснила, что: "люблю и женись!"
- И вот, представьте же себе, что я уже до этой низости дошла, что и изъяснилась.
- И что же он - возвеличился?
- Нимало, а только пожал мне руку и говорит:
"Раиса Игнатьевна, вы на этот счет ошибаетесь!" Меня даже в истерику и в слезы бросило, и я говорю: "Нет, я вас люблю и весь капитал вам отдам". А он...
Аичка вдруг всхлипнула и заплакала.
- Полно, полно, приятненькая, убиваться! - попросила ее Марья Мартыновна.
- Не гладьте меня, я не люблю! - скапризничала Аичка.
- Ну, хорошо, хорошо, я не буду. Что же он тебе сказал?
- Не верит, дурак.
Послышались опять слезы.
- Ну, значит, он или бесчувственный, иши беспонятный, - решила Марья Мартыновна.
- Нет, он не бесчувственный и даже очень понятный; а он говорят: "Вы в ваших чувствах ошибаетесь - это вы мою презренную плоть любите и хотите со мною суоих свиней попасти, а самого меня вы не любите и не можете меня полюбить, потому что мы с вами несогласных мыслей и на разных хозяев работаем; а я хочу работать своему хозяину, а свиней с вами пасти не желаю".
- Что же это такое?.. И к чему это?.. Каких свиней пасти и на каких разных хожяев работать? - протянула недоуменно Марья Мартыновна.
- А вот в том и дело, что если не понимаете, то и не спорьте! - дрожащим от гнева голосом откликнулась Аичка и через минуту еще сердитее добавила: - По-ихнему, любовью утешаться - это значит "свиней пасти".
- Тьфу!
Мартынонва громко плюнула и вскрикнула:
- Свиньи! Ей-богу, они сами свиньи!
- Да, - отвечала Аичка, - и он еще хуже говорил... Он ответит...
- За что, приятная, за что? Что он еще... чем тебя оскорбил?
- Он меня ужасно оскорбил... он сказал, что я не христианка, что со мною христианину жить нельзя и нельзя детей в христианстве воспитывать...
- Ах, за это ответит!
- Да, я ему это и сказала: "Я говею и сообщаюсь, а вы никогда... Кто, из нас - христианин?"
- Он ответит.
- А я своего характера не переломлю!
- И не ломай! Что их еще: баловать!
- Я ему сказала, что я ожесточусь, и лучше кому захочу, тому все богатство и отдам, но только я по-своему отдам, а не по-ихнему.
- Вот я теперь тебя и поняла... зачем ты сюда приехала! Конечно, тебя тут на руках носить будут!
- Очень мне нужно их ношенье! Но только вы ничего и не поняли!
- Нет, ты теперь проговорилась.
- Ни капли я не проговорилась. Я просто буду пробовать: верно ли это, что здесь можно умолить, чтоб в нем сердце затомилось и все стало - как я хочу.
Но Марья Мартыновна на этом Аичку перебила.
- Ангел мой! - воскликнула она живо, - зднсь умолить можно все; здешнее место - все равно что гора Фавор, но только должно тебе знать, что бог ведь - на зло молящему не помогает!
Аичка совсем рассердилась.
- Что вы за глупости говорите! - вскричала она, - какое же здесь "на зло молящее", когда я хочу его от бессемейного одиночества в закон брака привесть и потом так сделать, чтобы он любил непременно все то, что все люди любят.
- Да, то есть чтобы он не косоротился бы к простота, а искал бы себе прямо не одноо душеполезное, но и телополезное?
- Вот и только!
- Да, если только в этом, то это, конечно, благословенный закон супружества, и в таком случае бог тебе наверно поможет!
- Да, а вы, пожалуйста, теперь уж дальше замолчите, потому что скоро будет рассвет, и я очень расстроилась и буду бледная.
Шехерезада умолила. Соседки больше ничего не говорили и, может быть, уснули; последовав их благоразумному примеру, заснул перед утром немножко и я, - но потом вскоре снова проснулся, оставил на столе деньги за свою "ажидацию" и уехал из Рима, не видав самого папы...
А поездка эта все-таки принесла мне пользу: мне стало вемелее. Я как будто побогател впечатлениями, - и теперь, когда мне случается возвращаться ночью по купеческим улицам и видеть теплящиеся в их домах разноцветные лампады, я уже не воображаю себе там одних бесстыжих притворщиц или робких и безнадежных плакс "темного царства", а мне сдается, будто там уже дышит бодрый дух Клавдиньки, дающий ресурс к жизни во всяком положении, в котором высшей воле угодно усовершать в борьбе со тьмою все рожденное
Страница 18 из 18
Следующая страница
[ 8 ]
[ 9 ]
[ 10 ]
[ 11 ]
[ 12 ]
[ 13 ]
[ 14 ]
[ 15 ]
[ 16 ]
[ 17 ]
[ 18 ]
[ 1 - 10]
[ 10 - 18]
