Н.С.Лесков - Юдоль Рапсодия Страница 18

одом, обсеменил его поля самосевом, и Алымов "сжал, где не сеял"



XXIV



Свидание же тети Полли с бывшей княгиней Д*, вероятно, имело что-то неудобопередаваемое. Тетя вернулась домой в сумерки, когда все мы, дети, сидели вокруг Гильегарды Васильевны в отведенной для них комнате. Англичанка показывала сестер моей, как надо делать "куадратный шнурок" на рогульке, и в то же время рассказывала всем нам по-французски "о несчастном Иуде из Кериота". Мы в первый раз слышали, что это был человек, который имел разнообразные свойства: он любил свою родину, любил отеческий обряд и испытывал страх, что все это может погибнуть при перемене понятий, и он сделал ужасное дело, "предав кровь неповинную".

В это время в комнату вошла тетя Полли и, сказав всем нам общее приветное слово, опустилась на стоявшее в углу кресло.

- Что же вы замолкли? - сказала она, - продолжайте говорить, о чем вы говорили.

Гильдегарда Васильевна мельком взглянула на нее, и продолжала об Иуде, и закончила, что если бы он был без чувств, то он бы не убил себя, а жил бы, как живут многие, погубивши другого.

Тетя прошептала:

- Правда.

Англичанка спустила паузу и сказала:

- Ты довольна собой или нет?

Тетя Поллт хрустнула пальцами руки и отвечала:

- Не знаю, но... она так трогательна, она переносит на меня такие чувства, что мне хочется плакать.

В голосе у нее в самом деле звучали слезы. Англичанка опять дала паузу и потом тихо сказала:

- Титания...

Но тетя перебила скороговоркою:

- Ах, конечно, конечно!.. Титания, дорассветная Титания, которая еще не видит, что она впотьмах целовала... осла!..

- Я этого не сказала, - заметила, смутясь, Гильдегарда.

- Ничего, мой друг! Ничего! я знаю, что ты не хочешь, чтобы я "предавалась воспоминаниям", ну и карай меня!

Тетя ласково кинула на плечи англичанке свои руки и сказала:

- Ты Петр, и это значит: "камень"; и ты блаженна, - но прости нас грешных!

И онс, кажется, хотела спуститься и стать на колени, только Гильдегарда успела схватить ее под плечи и воскликнула:

- Полли! Полли! Неужели я тебя оскорбила?!

- Нет, - отвечала тетя, - мне просто... хочется плакать.

Они обнялись, и тетя два раза всхлппнула, потом утерла слезы и, улыбнувшись, сказала:

- Вот когда аминь!

Свидание это имело также и другие разнообразные добрые последствия, из числа которых два были очень замечательны. Первое состояло в том, что больных в нашей местности сэ тих пор уже не приходилось более класть на кострике в холодной риге, потому что "бывшая княгиня" построила "для всей местности" прекрасную больницу и обеспечила ее "на вечные времена" достаточным содержанием; и второе: слезы кондитера, рыдавшего и воздымавшего руки к "рабыням господним", были отерты: в Поелове было написано завещание, дававшее после смерти Д* "всем волю".

Это было величайшее событие во всей губернии, которая такого примера даже немножко испугалась.

А кроме того, в дерь отъезда от нас тети и Гильдегарды, "бывшая" Д* сама приехала к нам, чтобы еще раз видеть обеих этих женщин.

Я ее помню, эту "Титанию", - какая она была "нетленная и жалкая": вся в лиловом бархатном капоте на мягчайшем мехе шеншела, - дробненькая, миниатюрная, с крошеыными руками, но припухлая, и на всех смотрела с каким-то страхом и недоверием. Ее лицо имело выражение совы, которую вдруг осветило сьлнце: ей было и неприятно и больно, и в то же время она чувствовала, что не может теерь сморгнуть в сторону.

Мне показалось, что вот это и есть он сам - воплощнный голод ума, сердца, чувств и всех понятий.

Тете некогда было с нею теперь заниматьс, потому что, узнав об их отъезде, пришло множество больных, и все ожидали у балкона, на котором тетя и Гильдегарда их осматривали, обмывали и, где было необходимо, - делали проколы и надрезы.

"Бывшую" Д* посадили в кресло на этом же балконе, Она сама не хотела отсюда удалиться и смотрела с величайшим вниманием на все, что делала тетя, и, наконец, даже сама захштела принять хоть какое-нибудь непосредственное участие и сказать человеку хоть теплое слово.

К этому и представился повод в том случае, который особенно поразил внимание ее голодного ума.

В числе женщин, пришедших с больными детьми стояла баба неопределенных лет, худая, с почерневшей кожей; она была беременна и имела при себе трех детей, из которых двое тянулись за материну юбку, а третье беспомощно пищало у ее изможденной груди.

У всех детей лица были в красных отметках наружной болезни, которую в крестьынстве называют "огник",

Это поразило даму, и она устремила на бабу пристальный взор и, не умея соразмегять голоса, сказала ей строго:

- Это зачем столько?!

- Что, матушка?

- Зачем столько... детей?

- Да ведь как же мне быть-то? замужем я... сударынька!

- Ну и что же такое!.. И я замужем... Детей нет.

- Ваше дело иное, сударынька...

- Отчего дело иное? Пустяки!

- Как пустяки, болезная: вы живете в таких-то широких хоромах... Накось какое место... займаете... простор вам... разойдетесь и не сустретитесь; а у нас избы тесные, все мы вместях да вместях...

- Ну и не надо!

- Да и не надо, а приключается.

Тут сразу и баба и дама остановились, и тетя расхохоталась, а Гильдегарда сконфузилась. Тогда и "бывшая" Д* что-то поняла и, осмотрев бабу в лорнет, проговорила:

- Saves-vous: elle est maigre, mais... {Знаете: она тощая, но... (франц.).} Дама вдруг вздрогнула, несколько раз перекрестилась и прошептала:

- Retire-toi, Satan! {Отойди, сатана! (франц.).}



XXV



Прощаясь с тетей, дама еще выкинула претрогательную штуку, которая была бй в состоянии очень сконфузить тетю, если бы та не была находчива.

Когда тетя простилась и с этою дамою и со всеми нами, и перецеловала всех окружавших ее дворовых женщин и горничных девушек, и уже занесла ногу на спускную ступеньку коляски, - "бывшая" Д* ринулась к ней, как дитя к страстно любимой няньке, и закричала:

- Arretez! Arretez! {Остановитесь! Остановитесь! (франц.).}

- Что вам угодно, princesse? {Княгиня (франц.).}

- Вот именно... вот и об этом... Если можно... я могу буду вам это отдать?

Она держала вынутый из кармана капота конверт.

- Что это такое?

- Мой testament... {Завещание (франц.).} я всех на волю.

- Ах, это надо послать в опекунский совет!

- Да, вот уж это именно вы... Я боюсь сделать именно так, как не надо. Тетя взяла конверт.

- И еще... мне скажите, - проговорила и запнулась Д*: - что я могу буду или нет к вам написать?

- Пожалуйста!

- И вы мне будет писать ответ!

- Непременно!

- Тогда... еще одно... Я могу буду вас попросить...

- Все, что угодно.

- Не пишите мне princesse, а... напишите мне...

- Просто ваше имя?

- Нет!.. напишите мне просто: ты! еТте, вероятно, показалось, что она ослышалась, и она недоумело и тихо псросила:

- Что?

А та ей робко и краснея прошептала:

- "Ты"! я хочу: "ты"!

Тогда тетя вдруг вся вспыхнула, нагнулась к ней, поцеловала ее и сказала ей твердо и громко:

- Хорошо: я тебе напишу "ты" и буду о тебе думать с любовью, которой "ты" стоишь.

Тут и произошло для финала нечто смутившее тетю, потому что бывшая ее соперницп и "бывшая" Д* вдруг сжала в своих руках и поцеловала ее руку!..

Но тетя Полли, я говорю, была находчива: она успела взять обе ее руки, и обе их поцеловала и сказала:

- Будь счастлива - и прощай, а то я, пожалуй, при всех разревусь здесь, как дура!



. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .



Подозревали тогда, что в мозгу Д* в это время была уже такая путаница, что она не узнавала в тете Полли лицо, некогда ее сильно уязвившее; но это была неправда. Компаньонка этой дамы рассказывала, что, сделав знакомство с тетею, Д* постоянно ею бредила, и искала случая говорить о ней, и всявий разговор заключала словами:

- Что же... ее ведь не любить нельзя... Я его понимаю... Нельзя!..

А когда Д* вскоре после этого умерла, то в мелких вещах, завещанных ею разнвм лицам, нашли конвертик, ею самою надписанный на имя тети Полли. Он был тщательно-претщательно обвязан шелковым шнурочком и припечатан два раза, и в нем оказался миниатюрный портрет "робковатого" стрелка львов, за которого они когда-то взаимно нанавидели друг друга, и потом, вероятно, обе почувствовали, чро ненавтдеть друг друга ни за что на свете - не стоит!

Чувствительные люди, которым сделалось известно об этом подарке, были этим очень тронуты и поняли дело так, что миниатюра подарена тете Полли, без сомнения, с тем, чтобы она перешла княжне Вале, которая приходилась слишком сродни тому, чьи черты передавала миниатюра; но тетя как-то всю эту тонкость проманкировала, и о миниатюре не осталось ни памяти, ни следа.

Эта Титания, очевидно, уже не придавала никакого значения миниатюрам прошлых увлечений, которые померкли в лучах озарившего ее великого Солнца Любви, светящего в вечность....



XXVI



Голодный год прошел: злаки взошли, и люди и животные стали сыты. Хлеб созрел необыкновенно рано. В половине июня мужики уже парили в горшках рожь и ели ее немолотую, а к Петрову дню пекли "новый хлеб".

Петров день - это был "наш престол" и "наш праздник". Духовенство обходило с образами приход, пело молебны и собирало "новину". На улице опять "шла гульба", было "сфто и пьяно"; высоко "подмахивали качели", и молодые люди, стеной наступая друг на друа, пели; "А мы просо сеяли!" А другие отвечали: "А мы просо вытопчем. Ой, дид Ладо, вытопчем." А за ручьем на косогоре, где был кабак, разливало: "Наваримте, братцы, пива молодого..."

Пошла опять знакомая струя, но эти звуки, долетевшие в нашу детскую, мне уже не были милы. Я уже рассуждал, что это за "дид", что за "Ладо"? Зачем одни хотят "вытоптать" то, что "посеяли" другие? Я был тронут с старого места... Я ощущал голлд ума, и мне были милы те звуки, которые я слышал, когда тетя и Гильдегарда пели, глядя на звездное небо, давшее и м"зрение", при котором можно все простить и все в себе и в других успокоить. Страница 18 из 18 Следующая страница